Пожалуй, единственное, что каким-то странным ностальгическим образом возвращает в фильме Звягинцева к былым поколенческим устремлениям и надеждам, – фирменная для шестидесятников фотография на стене. Правда, на этой фотографии не ветеран в выцветшей гимнастерке. Мучительно ожидая, пока предательская «Виагра» сработает, Елена упирается взглядом в свое собственное изображение. На фотографии она выглядит много моложе, и, судя по всему, снимок принадлежит давним временам, когда героиня еще не увязла в мрачной жизненной безысходности. Елена как бы приближает к себе взглядом лицо, вызывающее непроизвольную симпатию, вглядывается в него, а далее следует монтажная склейка, и мы видим уже только искаженное тяжким грузом переживаний сегодняшнее лицо главной героини.
В комнате, где жил типичный шестидесятник, юный поэт Олег Савин (Олег Табаков) из фильма Георгия Натансона и Анатолия Эфроса «Шумный день» (1960), поставленного по пьесе Виктора Розова «В поисках радости», была не одна, а даже две боевые фотографии отца. Одна парадная – в фуражке, а другая, в одной раме с большим портретом, – маленькая неразборчивая «коллективка», видимо, с одного из фронтов Великой Отечественной, откуда отец не вернулся. Обе фотографии были для героя, вне зависимости от размера, единым мемориалом-святилищем. В финале, стоя рядом с застекленными фотографиями отца, Олег читал свои программные стихи, выражающие крайнее презрение к «тихому уюту, где гадины гнезда свивают», и приверженность к той горячей, жадной витальности, которая влекла его в манящий мир «недобытых побед»[46].
Но не этим поэтическим порывом запомнился и вошел в отечественную послевоенную культуру страстный герой Табакова. Культурным знаком стал его кульминационный и в фильме, и в истории поколения жест, которым спонтанно, не дожидаясь «недобытых побед», Савин проявлял свою (и поколения) энергетическую сущность – свой статус восприемника боевых подвигов отца.
Конечно, Олег Савин не нападал первым. Он просто кормил рыб и случайно пролил чернила на новый полированный стол, купленный для будущей отдельной квартиры прагматичной женой старшего брата Леночкой (Лилия Толмачева). За это Леночка в сердцах выбросила аквариум с рыбками в окно. И тогда с криком «они живые!» герой Табакова сорвал со стены висевшую под фотомемориалом боевую саблю отца и изрубил всю новую полированную мебель, которую Леночка так любовно укрыла одеялами.
Этот воинственный настрой героя, его нетерпеливая наступательность, кажется, дают сегодня гораздо более точное представление о главной движущей силе поколения шестидесятников, чем их фирменная устремленность в будущее и установка на перспективу, которые когда-то были главным и всеобъемлющим оправданием всех «шумных дней».
Режиссеры Георгий Натансон и Анатолий Эфрос
1960
В 1960-м авторам картины было дорого не сражение с мебелью, а то, ради чего сражался Олег, – его выход после боя со шкафами за пределы бытового пространства, пресловутых четырех стен, в городской простор, в шум московских улиц, по которым можно стремительно двигаться вперед – куда глаза глядят. Не случайно, чтобы подтвердить выбор героя в пользу открытого жизненного пространства, Олегу Савину было дано выйти на улицу еще раз в самом конце фильма.
Режиссеры Георгий Натансон и Анатолий Эфрос
1960
Отчеканив перед восторженными единомышленниками, матерью, сестрой и средним братом, свое поколенческое кредо в поэтической строке: «Крепче несите, ноги, // В мир недобытых побед!» – Олег выбегал из парадного и радостно, свободно шел по Москве, не разбирая пути. Потому что путь и у него, и у шагающего по Москве метростроевца Кольки, и у трех друзей из «Заставы Ильича», и у «друга моего, Кольки», одноклассники которого поют в кузове школьного грузовика: «И нет конца дороге, и дружбе нет конца»[47], как и у всех «ребят с нашего двора», мог быть только один – в прекрасное туманное будущее: «Над лодкой белый парус распущу, // Пока не знаю, с кем…»[48]