Два его стихотворения для песен из фильма «Друг мой, Колька!..» (ти́тровой – про «веселого барабанщика» и финальной – про «путь далекий… над морем, над сушей») разительно отличались друг от друга.
Про «путь далекий» в будущее поэту по существу нечего было сказать, кроме дежурных слов про «путь далекий от школьного крыльца» и еще раз про далекую дорогу, которая «уходит на восход». Зато про неутомимого веселого барабанщика, который без отдыха и утром, и днем, и ночью взывает к тем, кто его не видит и не слышит, Окуджава знал все очень точно – даже про легендарные «кленовые палочки», которые брал в руки барабанщик, «только утро замаячит у ворот».
Сравнивая два стихотворения, написанные Окуджавой для одного фильма, яснее видишь, что именно под бой барабана: «встань пораньше, встань пораньше, встань пораньше», – так же, как и под зов трубы «трубача»-Евтушенко, слово у шестидесятников становилось содержательным, значащим и обретало не только художественный вес, достоинство, но и реальную
«Хотят ли русские войны?»[52] – настоящий шестидесятник был уверен, что даже тишина даст на этот вопрос правильный – отрицательный – ответ. Однако что такое война без войны? Каким образом вся неотъемлемая от витальности 1960-х военная экипировка, амуниция, атрибутика, наконец, внутренняя выправка, которую было не скрыть даже под гавайской рубашкой, прилаживались к сугубо мирной жизни? Ведь надо было найти такую сферу ее экстремальной активности, которая, по сути, по риску, по накалу страстей была бы хоть немного похожа на войну.
Скажем, популярный императив 1960-х «Держись, геолог! Крепись, геолог!» из песни Александры Пахмутовой на слова Сергея Гребенникова и Николая Добронравова «Геологи» (1966) вроде бы указывал на вполне подходящий для имитации военного экстрима род деятельности. В практическом, экспедиционном режиме работа геолога не просто полна лишений, а нередко граничит с прямой угрозой жизни. У шестидесятников такая угроза была уже достаточным основанием для романтизации и даже героизации профессии.
В известном фильме Михаила Калатозова «Неотправленное письмо» (1960) погибали трое из четырех членов геологической партии. Таежная жизнь, протекавшая в единоборстве с лесами, реками, горами, дождем, огнем, снегом, льдом, буквально на глазах превращалась в «трудную дорогу первых» (из посвящения в начале фильма). Но чтобы выйти на искомую драматическую кульминацию, в отношениях с дикой природой потребовалось и сугубо антропологическое измерение, столкновение человека с человеком, в котором с наибольшей ясностью могли быть выражены ценностные приоритеты.
Режиссер Михаил Калатозов
1960
Влюбленный в Таню (Татьяна Самойлова) ее застенчивый сокурсник Андрей (Василий Ливанов), став обузой для товарищей, жертвовал собой и уходил в болота. Тане было уже не до «шумной неугомонной Москвы и танцев, танцев, танцев», которые она весело вспоминала в начале экспедиции. В ней просыпался яростный гражданский максимализм, и, как на собрании, она истошно, не останавливаясь, кричала своему другу: «Андрюша, ты не имеешь права! Ты не прав!»[53]
В этом крике было не только отчаянье, но и очевидное осуждение товарища, который предпочел трагический выход из игры дальнейшему сопротивлению обстоятельствам – борьбе. Эмоциональный взрыв Тани давал толчок и ее последующей наступательной активности. Оставшись вдвоем с начальником геологической партии Константином Фёдоровичем Сабининым (Иннокентий Смоктуновский), Таня на привале дословно цитировала пионерскую клятву, которую давала в школе: «Я, юный пионер Советского Союза, перед лицом своих товарищей, торжественно клянусь…» – а Константин Фёдорович подхватывал Танин порыв и говорил, что «мы должны сказать слабости – нет, отчаянию нашему – нет. А беспредельной вере нашей – да, да, да…»[54]
Какую деятельность, профессию из тех, что были героизированы в 1960-е, ни возьми – физик-ядерщик, геолог, космонавт, поэт, который «больше, чем поэт», – все они с неизбежностью оказывались актуальными вовсе не сами по себе, но в связке с политическим подтекстом, который любому делу придавал вид театра военных действий, непримиримого единоборства противостоящих друг другу сил[55].
Противостояние в мирное время, естественно, было сопряжено с разного рода компромиссами, временными союзами и даже сотрудничеством с оппонентами, что сегодня часто служит поводом для наиболее распространенного обвинения шестидесятников в «легальном сотрудничестве с властью»[56].