Для того чтобы обнаружить подлинный источник энергии, питающий Гусева, Ромму не нужен был ветеранский экстрим: к примеру, выкатывающийся навстречу Гусеву из ворот отчего дома обезножевший на фронте отец-воин. Как и в других сценах фильма с их многочисленными диалогами-размышлениями, которые были больше похожи на один непрекращающийся внутренний монолог-диалог Гусева с самим собой, Ромму хватило и просто умудренного жизнью отца (Николай Сергеев), который спрашивал сына про атом: «Стоит ли это того, чтобы отдавать свою жизнь?» – «Да, стоит!» – по-военному коротко и ясно отвечал сын. Свое солдатское «да» он тут же подкреплял и унаследованной от поколения «недолюбивших», «недокуривших» однозначной уверенностью в верности выбранного пути. Но только воспринятого уже не как данность («у нас не было выбора»), а как возможность самостоятельного жизненного выбора («те, кто будет жить после нас, пойдут той же дорогой»).
Режиссер Михаил Ромм
1961
Чем меньше думал Гусев о своем будущем, тем яростней он геройствовал в мире элементарных частиц
Так близко к роковой черте, как Дмитрий Гусев, табаковский Олег Савин, конечно, не подходил. В его пионерском мире, пронизанном «поисками радости», по-настоящему гибли только рыбки! Но так же, как и «коммунизм» Гусева, «недобытые победы» Савина давали силы и уверенность в бескомпромиссной и острой, как отцовская сабля, борьбе за настоящее. Что же касается будущего – реального, а не мифического, – о нем гораздо больше задумывались как раз старший брат Фёдор и его жена Леночка. Олег провожал их в новую жизнь, в новую квартиру демонстративно молчаливо, словно выжидая, когда же наконец можно будет прочесть стихи о «недобытых победах» и рвануть в настоящее.
Кстати, Олегу, чтобы доказать свой, не уступающий отцовскому, максимализм, не всегда нужна была сабля. Он бросался в бой на жлобоватого гостя Савиных Лапшина (Евгений Перов), просто стукнув кулаком по столу и атакуя разящими, как сабля, словами: «Не называйте меня стручком. Вы уже успели оскорбить здесь всех и даже не замечаете этого. Не смейте так разговаривать. Вы даже собственного сына не уважаете».
А чтобы сын Лапшина – Геннадий (Лев Круглый) – смог уважать по крайней мере сам себя и стать хоть чуть-чуть похожим на героя, ему тоже надо было выйти «на линию огня», рукопашной схватки. В решающий момент Геннадий отбивает занесенную над ним руку отца: «Не трогай больше. И мать – не смей!» Таким образом герой Круглого с опозданием, но все-таки отвечал на типичную для отца-приспособленца реплику Лапшина-старшего: «Много стали рот разевать».
На самом деле бурную витальность шестидесятников определяло и вдохновляло не будущее, а прошлое. Словно стараясь до конца, до самого донышка избыть свой исторический долг, историческую вину перед поколением отцов, без вины виноватые шестидесятники, собравшиеся «цвести» и «от солнца жмуриться», просто не могли не лезть на рожон, не нарываться на конфликты. Поколение оттепели буквально выпрашивало: «Благословите на мужество! Благословите на бой!» – как Евтушенко в своем поэтическом обращении к «лучшим из поколения». Лучшим не нужно было дожидаться, как Владимиру Маяковскому, одному из кумиров шестидесятников, «чтоб к штыку приравняли перо»[51]. Как и все остальное, они делали это сами, по собственному добровольному выбору, приравнивая к штыку и перо, и слово. И чем не бой – одиночная штыковая атака – яростный спор о картошке, который вел Сергей Журавлев из «Заставы Ильича» со своими уже слегка подуставшими от атакующего стиля времени сверстниками.
Как на бой, который вполне мог оказаться для него если и не смертным, то последним, выходил в реальном жизненном пространстве Андрей Вознесенский, когда в Кремле на встрече с интеллигенцией в марте 1963 года перед членами Политбюро во главе с самим Хрущевым он успел сказать с высокой трибуны только одну заветную фразу: «…я буду говорить о самом главном для меня. Как и мой любимый поэт, мой учитель, Владимир Маяковский, я – не член Коммунистической партии…»
Обрушенный Хрущевым на Вознесенского после этого броска на амбразуру огневой шквал, кажется, только чудом не потребовал мгновенной эвакуации поэта с поля боя. Но Вознесенский, в общем-то, знал, на что шел, и уже самим своим беспримерным бесстрашием почти образцово исполнил поколенческий долг.
на встрече руководства КПСС с творческой интеллигенцией.
Свердловский зал Кремля, 1963
Фото: Сергей Смирнов / Известия
Поразительно, что вне этого доставшегося сыновьям от отцов штыкового напора слово у шестидесятников, казалось, сразу же выдыхалось. И не только у такого стопроцентного шестидесятника, как Евтушенко, которому лишь бы наступление протрубить, но и у такого умудренного,