Этот архетипический для героя-шестидесятника путь, дорогу без конца в «прекрасное далёко»[49], сегодня нелепо сравнивать с реальными победами, которые увенчали счастливое броуновское движение давно ушедшей эпохи. Ну и где же Олег Савин с той самой отцовской саблей наголо, когда в спальне бывшего шестидесятника Владимира орудует монструозная Елена с ее коварной «Виагрой»? Очень трудно удержаться и от того, чтобы не представить сильно постаревших его брата Фёдора с женой Леночкой – настоящих бенефициаров будущего – вальяжно подъезжающими к своему дому на «золотой миле» или к особняку где-нибудь на Новой Риге в бриллиантово-черном «Ауди». Невозможно не видеть и то, что уже в 1984 году у шестидесятника Юрия Энтина слова о «прекрасном далёко» срифмовались со словами «не будь ко мне жестоко». Да и прирожденный «трубач наступления» Евгений Евтушенко, которому в 1957 году больше всего хотелось «петь» и «от солнца жмуриться», вынужден был тогда же признаться, что «будут разные случаи», «будут беды и боль»[50].
Может быть, вожделенное будущее оттого и рисовалось таким радужно-неопределенным, «недобытым», что о его реальных трудностях и противоречиях, о его «разных случаях» просто некогда было всерьез задумываться. Раскручиваясь в настоящем на полную катушку, надо было думать именно о нем. А риторика будущего должна была работать на настоящее, на предельную интенсивность существования во имя несбыточных грандиозных будущих достижений. «А сегодня что для завтра сделал я?» – пелось в уже упомянутой песне о «прекрасном далёко». И чем больше дразнили себя шестидесятники совершенством будущего, тем более укреплялся их боевой настрой и поведенческий максимализм в настоящем. Чем более отложенным, отдаленным, нереальным выглядело будущее, тем энергичнее следовало за него биться, сражаться, подражая погибшим отцам-героям, вдохновляясь их опытом жизни на пределе.
Гораздо более зрелый, чем простодушный старшеклассник Олег Савин, сложно живущий физик-ядерщик Гусев (Алексей Баталов) из фильма «Девять дней одного года» (1961) Михаила Ромма был достаточно осторожен с «прекрасным далёко». Этим «далёко» он скорее по необходимости защищался в высокоумных провокативных спорах с практически мыслящим другом-ядерщиком Куликовым (Иннокентий Смоктуновский).
Куликов делал Гусеву «деловое предложение»: «Переходи-ка ты ко мне. Мы получаем двенадцать квартир». – «Зачем мне квартира?» – вполне трезво, без всякой рисовки оценивая собственное будущее, спрашивал в ответ Гусев, еще в институте получивший дозу радиации. Этой своей отчаянной бескомпромиссностью он, кажется, еще больше пленял Лёлю (Татьяна Лаврова), не слишком продвинутую в высоких материях и высоких энергиях, но эмоционально, по-женски восхищенную Гусевым: «До чего они оба умные», – говорила она кокетливо себе под нос.
Аргументируя Куликову свою предельную и даже, можно сказать, экзистенциальную, на грани жизни и смерти, самоотдачу в битве за энергию – мирный термояд, – Гусев мог, конечно, и увлечься, и позволить себе очень конкретное (из тогда еще не до конца дискредитированного идеологического словаря) определение будущего: «Энергия – это все… изобилие, наконец, коммунизм». Но тут же снимал с себя все возможные подозрения в манипуляции будущим: «Мне нужен год, а дальше я не хочу думать».
Гусева, погруженного в настоящее, в девять дней одного года, будущее на самом деле мало интересовало. И в общем-то он понимал, что жить «в эту пору прекрасную» ему вряд ли придется. Реальное будущее принадлежало скорее прагматику Куликову, гораздо лучше приспособленному к неизбежным жизненным компромиссам и «разным случаям». Но чем меньше думал Гусев о будущем, тем яростнее он геройствовал в мире элементарных частиц – на доставшейся его поколению передовой. В любой момент он мог схватить еще одну, уже смертельную дозу радиации. Но это его не пугало. Он знал только одно: биться надо до конца, оставаясь в строю даже на последнем пределе.
Мифологемы «живой памяти», «вечного долга» и т. п., казалось бы, никак впрямую не предъявленные в достаточно аскетичной, не расположенной к патетической символике картине Ромма, тем не менее давали о себе знать и без военных фотографий на стене.
Героика прошлого, а не сказки о будущем помогала Гусеву ориентироваться в настоящем. Это ясно подтверждала на первый взгляд нарушающая общий напряженный ритм повествования, изрядно забытовленная, почти вставная сцена поездки Гусева в деревню к отцу на седьмой день из девяти.