Отдаленные последствия. «Грех», «Француз» и шестидесятники полностью

Не случайно, что ни в оттепель, ни в перестройку шестидесятники не сумели реализовать и конструктивно зафиксировать свои представления о правильном жизнеустройстве. Не потому, что кто-то из недобитых дыниных в рамках стилистических расхождений очень злокозненно им в этом мешал (хотя, конечно, было и такое), но прежде всего потому, что жизнеустройство не входило в их витальный проект в принципе. Более того, было ему противопоказано. Слишком уж велика была опасность стать очередным Дыниным, превратив порыв в лагерный распорядок.

При всей яркости кинореволюции, случившейся в 1986 году на V съезде Союза кинематографистов, которая во многом и поспособствовала перерастанию перестройки из аппаратного начинания в широкомасштабный социальный процесс, ни смена руководства в Союзе кинематографистов, ни сама перестройка до конструктива предусмотрительно не дошли. Поостереглись, сохранив в истории свое обаяние и привлекательность именно и только благодаря силе порыва.

Если еще раз вспомнить о руководстве перестроечным Союзом кинематографистов и о таких «прорабах перестройки», как Элем Климов и Андрей Смирнов, добровольные отставки которых последовали одна за другой, то они как раз и свидетельствовали не столько об административной беспомощности и несостоятельности двух известных режиссеров, сколько о своевременном выбывании шестидесятников из игры. Происходило это и в том, и в другом случае в момент, когда темпераментное и захватывающее предощущение будущего, сам вдох начинал неизбежно перерастать в практику утопического жизнеустройства, всегда чреватую антиутопией. В деле утопического благоустройства без авторитаризма обойтись не получалось.

АНДРЕЙ СМИРНОВ И ЭЛЕМ КЛИМОВ

Союз кинематографистов СССР, 1988

Фото: Николай Гнисюк

Чтобы в очередной раз отважиться на создание царства справедливости и в Союзе кинематографистов, и в стране в целом, возрастной дистанцией по отношению к классическому шестидесятничеству всего-то в десять лет оказалось вполне достаточно. Семидесятникам оттепельные запреты на прошлое и будущее, как уже говорилось, перестали казаться священными. Между прошлым и будущим, потихонечку оплодотворяя настоящее, побежали сначала связующие их робкие ручейки, а потом и полноводные реки.

Для того чтобы порыв-вдох перестал быть единственно возможным способом существования, для того чтобы всем можно было дружно выдохнуть, шестидесятники должны были передать бразды правления своим младшим братьям. Что и произошло.

Утопия без антиутопии – вот что, пожалуй, было главным ноу-хау шестидесятников. Но такая совершенно идиллическая утопия, увы, плохо согласовывалась с реальностью. Всемогущая любовь к жизни, к мы, мечты о коммунальной гармонии слишком часто тонули в крови и вели к тому, что мiръ призывал на свою голову умеющее править массами от имени масс я. А превращение этого я в гипер-я, в вождя, в гипер-Дынина было уже делом техники.

В своей работе «Время картины мира», написанной в 1938 году, когда трагическое преображение утопии в антиутопию происходило в непосредственной близости от него, великий немецкий философ Мартин Хайдеггер очень точно смоделировал и своим аутичным языком описал (хотя сам, как известно, не смог уберечься от соблазнов нацистской утопии-антиутопии) экзистенциальную сущность случившейся метаморфозы: «Субъективный эгоизм, для которого <…> “я” прежде того уже определенно как субъект, может подавляться путем включения всего “яйного” “в наши ряды”, в “мы”. Этим власть субъективности только укрепляется. Субъективизм человека достигает своей высшей точки в империализме с его планетарными масштабами»[171].

В этой же работе, рисуя безрадостную империалистическую перспективу «разумного существа эпохи Просвещения», Хайдеггер не отказывал себе в возможности пофантазировать и о грядущей вертикальной эволюции субъекта, возомнившего себя «господином всего земного шара». Преодоление «субъективности» Хайдеггер связал конкретно с тем, что «само собой разумеющееся будет удостоверено мировоззренчески» и «сможет возникать почва для того, чтобы бытие было изначально поставлено под вопрос и стало изначально достойно вопрошания; но если и только если это произойдет, откроются просторы для того, чтобы выпало решение, будет ли бытие еще раз способно на то, чтобы вынести Бога, и будет ли сущность истины бытия более изначально вовлекать сущность человека в свое настойчивое окликание»[172].

Непохоже, что в наше время, с конца XX по начало XXI века, прогноз Хайдеггера оправдывается и «истина бытия» действительно как-то звучно окликает «сущность человека». Возможно, «само собой разумеющееся» все еще не сумело «удостовериться мировоззренчески». Но важный экзистенциальный урок из включения всего «яйного» «в наши ряды» и неизбежно следующего за этим включением планетарного субъективистского империализма «коллективный Запад» вроде бы извлек.