Уже много лет существующий на «последнем дыхании» западный мир сумел, особенно в эпоху постмодерна, к этому «последнему дыханию» неплохо приспособиться, игриво то ослабляя, то затягивая петлю.
Опасность перерождения «популистски» настроенного я в я имперское впечатано в западное, зацикленное на правах человека сознание, нерушимо, и любая попытка потревожить хрупкий баланс между я и мы неизменно вызывает мгновенную и болезненную реакцию. Тем более в условиях глобальной социальной нестабильности.
Экстремальные, а иногда и откровенно разрушительные меры общественной предосторожности, спровоцированные печальным опытом XX века, могут принимать даже какие-то эксклюзивные формы. В Америке, к примеру, в период волнений на Западном побережье в 2021 году действовал запрет на полицейское преследование тех, чьи кражи в супермаркетах не превышали сумму в тысячу долларов. Но внутри такого эксклюзива всегда обнаружится один и тот же страх, который продиктован диспропорциями в отношениях я и мы. Прежде всего это страх контроля над всеми вместе и каждым в отдельности. Словно сам собой он возникает на пересечении интересов я, искренне стремящегося навстречу мы, и мы, стремящегося бескорыстно довериться я. Неуловимость этого момента пересечения вроде бы обоюдных, но на самом деле взаимоисключающих интересов и делает столь необходимыми попытки отследить и вовремя ухватить конфликт интересов.
* * *С наибольшей убедительностью диалектику «неуставных» отношений между я и мы в виде развернутой кинематографической метафоры представил некогда Федерико Феллини. В его фильме «Репетиция оркестра», снятом в 1978 году для телевидения, была пофазово отслежена трансформация веселой и жизнерадостной, разномастной и разношерстной оркестровой вольницы в агрессивную, хулиганствующую, неуправляемую стаю отморозков, которые на глазах у абсолютно бессильных представителей музыкального профсоюза исписывают деструктивными и откровенно похабными лозунгами стены, забрасывают грязью портреты композиторов-классиков и в наворачивающемся как снежный ком хаосе рукоприкладства могут дойти и до беспорядочной стрельбы.
Стрелять у Феллини начинал полубезумный старичок-скрипач, имевший при себе, как ни странно, необходимый документ на ношение оружия. Нигилизм музыкантов, этих сорвавшихся с цепи служителей прекрасного, в фильме Феллини неотвратимо нарастал. Непричастной к общему безобразию оставалась на экране только романтичная девственница-арфистка Клара (Клара Колозимо). Но она и была словно изначально обречена хаосом на гибель.
Начав с низвержения дирижера («Оркестр к террору – смерть дирижеру!»), оркестранты обрушивали свой гнев даже на метроном. Стул, точно запущенный в него, делал свое дело («Метроном – к черту! Не хотим, чтобы кто-нибудь управлял нами»). Покончив с метрономом, музыканты вполне закономерно расправлялись и с самой музыкой, провозглашая: «Долой власть музыки, долой музыку власти!»[173]
«РЕПЕТИЦИЯ ОРКЕСТРА»
Режиссер Федерико Феллини
1978
Чтобы сделать неизбежный переход от неуправляемой свободы к рабству и диктатуре дирижера показательно неизбежным, Феллини вводил в действие третью силу – мистическую стенобитную машину, которую целиком мы ни разу так и не видели. Только слышали ее удары, сотрясающие, кажется, не только старую церковь, куда оркестранты пришли на репетицию, но и весь мир.
Под конец, когда оркестранты в своем разрушительном ажиотаже становились окончательно неуправляемыми, а дирижер беспомощно глядел на их самоуправство, гигантский металлический таран-шар вторгался в пределы храма и обрушивал целую стену. Под обломками как раз и погибала воплощенная невинность – девственница-арфистка Клара.
Именно ее смерть служила в фильме сигналом к усмирению разбушевавшегося мы. Стая музыкантов, пребывающая под мощным воздействием никем и ничем не контролируемого фатума разрушения, если можно так выразиться, вновь распадалась на инструменты, и каждый из исполнителей, инстинктивно под страхом смерти, обретая хоть какую-то вменяемость, начинал вновь уповать на волшебную силу искусства («Музыка нас спасет!»). Но на самом деле музыканты, испуганные собственным бесчинством, проявляли не что иное, как готовность стада к рабству. Об этой готовности как раз и пишет Владимир Мартынов. А диктатура дирижера всегда тут как тут.
