Мне было так стыдно за ту свою дурацкую фразу, что это я брякнул не подумав. Но сказал я то, что было у меня на уме: чтобы бросить такую женщину, как Тамар, надо быть чокнутым.
– А меня девочка бросила, – признался я. – Даже дважды.
– Да она чокнутая! – возмутилась Тамар.
И мы рассмеялись. Она потрепала меня по волосам, как это обычно делает папа, и я не возражал. Совсем.
– Не понимаю я этих девчонок, – вздохнул я.
– Девчонкам это нравится, – сказала Тамар, – по собственному опыту знаю.
Мы с Пел покатили домой. Она хотела кучу всего мне рассказать, но я попросил ее помолчать. Если Пел попросить помолчать, она начинает петь во всю глотку и умолкает нескоро. Но ничего, я привык. И рад, что привык. Но ко всему остальному привыкать не собираюсь.
Мне нужно было многое обдумать. Я вспомнил о разговоре с папой. Пока я кривлялся перед этими девчонками, он лежал в кровати, больной. Как это подло с моей стороны – часто забывать о нем! В школе нам рассказывали про Эрос и Танатос – про любовь и смерть, которые не могут друг без друга. Точно не знаю почему. Может, дело в том, что если в твоей жизни нет любви, то и смерти тоже как бы нет. Потому что, если никто тебя не оплакивает, никто о тебе после смерти не вспоминает, ты вроде как и не умер. Это я сам придумал. Пока ехал на велике. Потому что я ужасно влюблен в Изабель, а она в меня – ни чуточки. Если бы она подошла ко мне одна, я бы все сделал как надо, точно говорю! Я хотел смеяться вместе с ней, смешить ее, смеяться над ее шутками, хотел сплясать для нее обезьяний танец и сделать стойку на голове, но нет – мне непременно нужно было поумничать! Черт его знает, почему так вышло. Наверное, потому, что я перед этим пообещал папе привести с собой Йохана. Я просто кретин, а не человек, вот в чем дело. Изабель и слышать обо мне не хочет, но если я когда-нибудь пойду на свидание с другой, то непременно надену обезьяний костюм! Тогда я не побоюсь сказать все, что хочу. Правда, когда-нибудь придется выбраться из костюма, когда-нибудь придется раздеться догола, когда-нибудь придется содрать с себя кожу, чтобы всем было видно, как бьется твое сердце.
Пел хотела немедленно бежать к Либби, показать заработанные деньги, но на пляже ребята из Тувалу играли в футбол, и мне ужасно захотелось погонять мяч с ними. Брик сидела на песке и подбадривала их. Мамин парик она так и не сняла. Наверное, специально для Акелея оставила. Получалось у ребят неплохо, и мы договорились играть до десяти голов, но я и оглянуться не успел, как забил семь. Благодаря Акелею. Парень он хороший, но вратарь из него никудышный. А Брик только и делала, что вопила:
– Нет, вы видали? Он почти остановил мяч! Видали, как он нырнул? Он задел мяч рукой! Он точно знал, в какой угол мяч полетит!
– Вот это любовь, Кос! – воскликнула Пел. – Любовь – это когда ты в восторге от своего вратаря, даже если он двадцать мячей пропустил.
– Такое в газете печатать надо, – сказал я и забил десятый гол.
Брик обняла Акелея и заявила, что лучше вратаря в мире не найти. Похоже, он ее понял, потому что явно смутился. Мы повалились на песок, и Брик рассказала, что творилось за кулисами конкурса. Если верить ей, все девчонки-участницы были жуткие заразы. Они исподтишка высмеивали и кляли друг дружку, желали провалиться сквозь сцену. А одна даже ущипнула Брик за грудь – перед самым выходом на сцену, и так больно, что ее аж перекосило. Трудно было поверить, что Брик вот так спокойно рассказывает о чем-то в моем присутствии. Можно подумать… я ее брат. Среди участниц, продолжала сестра, есть только одна стоящая девчонка – Изабель. Ну это бы я и сам мог им рассказать. Когда Брик, корчась от боли, не хотела выходить, Изабель помогла ей и вытолкнула на сцену. Еще Изабель посоветовала ей похлеще вертеть бедрами.
– И ты ее послушалась, – сказал я.
– Я ее послушалась, – довольно повторила Брик.
– И вышла в финал, – добавила Пел.
Этого я еще не знал. Между прочим, парик сестре очень шел.
– Между прочим, эта Изабель тебя знает, – вспомнила Брик.
Я почувствовал, что опять покраснел как рак. И все это заметили.
– Ах вот как! – протянула Брик. – Пел, осталось тебе тоже кого-нибудь найти, и мы все будем пристроены.
Пел ответила, что нашла, и уже давно, и вскочила на ноги. Она хотела показать Либби деньги, и я пошел с ней.
В вестибюле мы натолкнулись на Валпюта. Я спросил, не знает ли он, где Либби.
– Может, торгует рыбой на рынке, – ответил он. – Из морозильника опять пропали запасы.
Толку от такого ответа было мало. Мы отправились в бар. Никого. На барном стуле одиноко висел пиджак.
– Это Феликса! – воскликнула Пел. – Он ушел в море без своего дорогого пиджака!
Она полезла в карманы, а на мое замечание возразила, что ничего плохого не делает – ведь Феликса все равно уже нет на свете.
