Я поглядел на улицу. На пляже еще толпился народ. Родители, дети, тут и там переносные холодильники с едой и напитками. На таких отдыхающих не заработаешь! Невозможно было представить, что Феликс пробился через эту толпу, вошел в море – и зашагал себе вдаль… Ну не мог я себе представить, что человек способен утопиться. Заставить себя оставаться под водой. В какой-то момент тебе так стискивает грудь, что не можешь дышать, и тогда – я уверен – ты непременно всплывешь. Или же вырубишься и забудешь, что хотел утопиться, и руки сами начнут грести наверх. В общем, это невозможно. С таким же успехом можно сесть на стул и задержать дыхание. Хотя если ты не умеешь плавать…
– А Феликс умел плавать? – спросил я.
Я уже говорил о нем в прошедшем времени!
– Не знаю, – ответила Пел.
Она заглянула в Феликсов бумажник:
– Ни денег, ни кредиток. Только это.
Она протянула мне две газетные вырезки.
Первая оказалась небольшой заметкой. Я стал читать вслух:
– Это же здесь! – ахнула Пел. – Это же прямо напротив отеля!
На другой вырезке был некролог:
– Я и не знала, что у Феликса был сын, – удивилась Пел. – Как думаешь, Либби знает?
– Это не про нашего Феликса, – сказал я. – Дальше слушай:
– А-а, вот это наш Феликс, – сказала Пел.
Немного подумав, я понял прочитанное. Печальная история. Я вспомнил, как однажды перед футбольным матчем Феликс сказал мне:
– Всякая жизнь – проигранная игра на своем поле. Счет обозначен на надгробной плите: тысяча девятьсот восемьдесят восьмой – две тысячи тринадцатый. Проигрыш неизбежен.
Выходит, всякая жизнь – это выигранная игра на чужом поле? Но с Феликсом я этой мыслью так и не поделился. Забыл. А теперь, наверное, уже поздно. Из вырезок стало понятно, что мать Феликса бросила их с отцом, уплыла за море, в другую страну, и отец утопился. Значит, человек все-таки способен утопиться. Его мертвое тело нашли у нас на пляже. А папа нам об этом рассказывать не стал. И с тех пор Феликс каждый день приходит к нам в одиночестве проматывать наследство, смотреть на волны, в которых исчез его отец, и писать печальные стихи. М-да… А теперь… «Теперь моя очередь», – написано в некрологе.
– А теперь в море ушел Феликс Касагранде-младший, – сказала Пел. – В рубашке. И старых кедах.
Похоже, Феликс ее разочаровал.
Я задумался, каково это – утонуть в море. Может, ты чуешь запах картошки фри, который несет с собой восточный ветер, слышишь голоса играющих детей, их радостные возгласы. И умираешь, хотя тебе ужасно хочется картошки. А если ты передумал, но зашел уже слишком далеко, или тебя затягивает течение, то можешь махать сколько угодно. Кто-нибудь наверняка приветливо помашет тебе в ответ.
Внезапно меня охватила паника.
– Ты чего? – спросила Пел.
– А что если… что если Либби ушла с Феликсом?
– В море? И потом ее вынесет на берег?
– Либби вряд ли на такое способна, – усомнился я. Но все же побежал в комнату Либби.
– Она терпеть не может мусор на пляже! – согласилась Пел и побежала за мной.
Я рывком распахнул дверь – и вот вам пожалуйста: Либби и Феликс, живехонькие, на кровати, в чем мать родила. Либби лежала сверху. Ее ноги, зад, спина и одна грудь были на виду. И голова тоже. Феликса было почти не видать.
– Вот это называется проверять уроки, – сказала Пел.
Я хотел развернуться и выйти из комнаты, но Пел подбежала к ним, и я остался. Феликс попытался ступней натянуть на Либби простыню, но ему это не удалось, потому что Либби лежала на нем и не двигалась. Чтобы нашему взору не открылось многое другое. Да и Феликс лежал неплохо. Его влажные волосы торчали во все стороны, но море тут было ни при чем.
– Разве дверь не заперта? – спросил он.
– Нет, – ответила Пел. – Потому-то нам и удалось войти.
Она плюхнулась на кровать. Либби и Феликс закачались вверх-вниз.
– Ты только посмотри, сколько я заработала! – похвасталась Пел. – Все для отеля.
Либби прикрыла рукой высовывающуюся грудь и улыбнулась. Пел протянула ей пару банкнот. Но взять их Либби, конечно, не могла. Кстати, а где была другая ее рука?
– Какая ты молодец! – похвалила она Пел и вежливо попросила нас покинуть комнату.
