Лина наклонилась ниже. Луч света скользнул по металлу, и она заметила что-то странное. Маленькую прямоугольную выемку в станине, прикрытую пластиной. Не часть механизма. Тайник.
— Дэн, подожди. Это что?
Ее палец, измазанный в густой смазке, поддел пластину. Та легко отошла. Внутри, в углублении, обитом выцветшим бархатом, лежал маленький, потускневший серебряный медальон.
Лина взяла его. Холодный и тяжелый. Поднесла к свету, ногтем подцепила защелку. Он открылся с тихим щелчком. Внутри, за рамками для фотографий, не было лиц. Правая створка пустовала. В левой лежал крошечный, аккуратно сложенный клочок пожелтевшей нотной бумаги.
— Что там? — тихо спросил Дэн.
Лина осторожно извлекла бумажку и протянула ему. Его пальцы, обычно такие уверенные, чуть дрогнули. Он медленно, с каким-то суеверным страхом, развернул ее.
На бумаге, выведенные бледными чернилами, было всего пять нот. Главный, самый узнаваемый мотив его единственного, его проклятого хита.
Дэн застыл. Рев шторма, холод, тьма — все исчезло. Он смотрел на эти ноты, и в голове была оглушающая пустота. Это была не просто "любимая песня сына". Это была реликвия. Спрятанная в самом сердце отеля. Его случайная, вымученная мелодия, которую он ненавидел, для кого-то стала молитвой. Его вина самозванца, его страх мошенника — все это в один миг сплавилось с чужой, бездонной скорбью. И этот сплав давил с невыносимой тяжестью. Он вдруг понял, что его присутствие здесь — не случайность, не терапия и даже не месть. Это было нечто худшее. Его сделали частью чужого алтаря.
Лина смотрела, как из его лица уходит жизнь. Она не знала, что означают эти ноты, но видела, как они разрушают его на ее глазах. Она молча положила свою ладонь ему на плечо. Теплую, живую ладонь на его застывшую, холодную куртку.
Он медленно, механически, сложил бумажку, вложил обратно в медальон, закрыл его. Положил обратно в тайник, задвинул пластину.
— Там… — его голос был хриплым, чужим. — Глубже. Должна быть.
Он снова принялся за работу. Через несколько минут он извлек из недр механизма еще одну медную шестерню. Почти такую же, как та, что сгорела.
Они молча пошли обратно. Тишина между ними была теперь другой. Она была выкована в темноте, под рев шторма, перед лицом чужой, непостижимой трагедии.
Глава 8: Точка невозврата
Рассвет не наступил — он просочился. Просочился сквозь стеклянный купол мутной, серой взвесью, словно мир за пределами отеля утонул, и они остались одни на дне холодного моря.
Отель молчал. Но тишина изменила свою природу. Она больше не звенела от затаенных обид, не давила невидимым грузом. Эта тишина была выдохом. Чистой, гулкой пустотой, которая остается после того, как ураган прошел, вырвав с корнем все слабое и ненастоящее.
Виктор стоял посреди холла-обсерватории. Вдыхал густой, слоистый воздух. В нем смешалось всё: острый металлический привкус перегруженного генератора, сырой, вековой дух намокшего камня и, пробиваясь сквозь всё это, — прямой, честный, приземленный аромат свежесваренного кофе. Запах пережитой катастрофы и хрупкого, отвоёванного у хаоса порядка.
Он повернул голову на звук. В дальнем углу Дэн, склонившись, методично сметал в жестяной совок осколки оконного стекла. Каждое движение выверено, экономно, словно он был одним из тех старых механизмов, которые так любил возвращать к жизни. Ни единого лишнего жеста. Ни слова. Просто работа. Спасение в действии.
Из черного проема кухни, словно из-за кулис, появилась Лина. Лицо бледное, вымытое бессонной ночью. Под глазами залегли тени, но привычная колючая насмешка исчезла, стертая усталостью. В руках она держала две тяжелые керамические кружки. Одну молча протянула Виктору. Он принял ее, и на долю секунды их пальцы соприкоснулись. Теплая, шероховатая керамика. Никакой неловкости. Никакого подтекста. Лишь тихое, безмолвное признание факта: мы здесь. Мы выстояли.
Виктор поднес кружку к губам. Кофе был обжигающим и горьким. Правильным. Он чувствовал, как его тепло разливается по венам, отгоняя остатки ночного холода.
Они двигались по холлу, устраняя следы ночного вторжения, и их действия, к ужасу Виктора, были поразительно слаженны. Словно сама стихия, обрушившаяся на них, расписала для каждого партитуру, и теперь они исполняли ее без единой фальшивой ноты. Он поднял голову, указав на потолочную балку, чуть сдвинутую с креплений. Старый Виктор — тот, что умер всего несколько дней назад — отдал бы приказ. Сформулировал бы задачу. Обозначил бы сроки. Новый Виктор — этот незнакомец в его теле — спросил.
— Дэн. Выдержит?
Дэн оторвался от уборки. Он не ответил сразу. Подошел к балке, приложил к ней ладонь, будто проверяя пульс у раненого зверя. Затем легко постучал по ней костяшками пальцев, склонив голову и прислушиваясь к гулкому, здоровому ответу старого дерева. Только после этого коротко кивнул.
— Крепко. Трещин нет.
Лина тем временем уже притащила откуда-то из кладовой несколько широких, потемневших от времени досок, чтобы заколотить зияющую рану в стене.
— Молоток, — бросила она в пространство, не оборачиваясь.