— У меня… — начал он, и ей пришлось напрячь слух, чтобы расслышать его тихий, почти беззвучный голос. — Одна песня. Двадцать минут. И всё. Словно не я её написал. Будто кто-то другой… просто использовал мои руки на это время. А теперь его нет. И я тоже… эхо.
Лина замерла. Она смотрела на его руки, на этот бесконечный, тщетный жест — попытку стереть дефект, которого уже не исправить. И её пронзило понимание, острое, как укол иглы.
Его проблема была её зеркальным отражением. Страх самозванства. Ужас от того, что твой дар — не твой, а случайность, одолжение, которое могут в любой момент забрать. Ей не просто сочувствовали. Её
Впервые за много лет она не чувствовала себя одинокой в своей беде. Холодный свет звёзд, падавший сквозь купол, больше не казался безразличным и жестоким. Он просто освещал двух людей, сидящих в тишине, двух раненых ремесленников, пытающихся починить нечто большее, чем старые часы. Они пытались починить себя.
Глава 7. Шторм
Тишина перед штормом имела свой привкус. Не спокойствия, нет. Это была тишина комнаты для допросов, когда следователь вышел, оставив тебя с гудением лампы и собственным пульсом в ушах. Отель замер. Море, давно проглотившее перешеек и отрезавшее мыс от мира, перестало дышать ровно. Теперь оно втягивало воду с тяжелым, хриплым вздохом, готовясь к удару. В его свинцовой глади отражалось больное, безразличное небо.
Под стеклянным куполом главного холла каждый сидел в своей невидимой клетке. Виктор, не вынося даже намека на хаос, выстраивал книги на каминной полке. Не по авторам. По высоте. От самой высокой к самой низкой, с миллиметровой, маниакальной точностью. Его пальцы двигались с выверенной логикой, но мысли были острыми и рваными, как осколки стекла.
В дальнем углу, в глубоком кресле, сжалась Лина. Альбом лежал на коленях, но карандаш был недвижим. Впервые за все это время она не рисовала своих монстров. На бумаге проступал лишь слабый, неуверенный контур — пара рук, стирающих несуществующую пыль со старых часов. Руки Дэна. Она пыталась ухватить это чувство, похожее на прикосновение к чему-то теплому после долгого пребывания на холоде — неловкое, почти болезненное. Чувство, что кто-то не просто увидел твою тьму, а кивнул ей, как старой знакомой. Но пальцы не слушались. Вместо спокойствия на бумагу ложилась все та же изломанная, тревожная линия.
Дэн стоял у панорамного окна, глядя в серое ничто. Он не любовался стихией. Он видел в ней отражение. Огромная, неконтролируемая сила, способная на один-единственный сокрушительный порыв, после которого остается только гулкая, выпотрошенная тишина. Он чувствовал себя так же. Пустым сосудом, в котором когда-то случайно поднялась волна, а теперь лишь плещется соленая вода растерянности.
И над ними, в своем неизменном кресле из мореного дуба, — Элеонора. Неподвижная, словно вырезанная из камня. Она не читала, не смотрела в окно. Она смотрела на них. Ее взгляд медленно перетекал с Виктора на Лину, с Лины на Дэна. Спокойный, изучающий, почти материнский взгляд энтомолога, наблюдающего за своей коллекцией. И от этого спокойствия по коже пробегал озноб.
Первый порыв ветра не завыл. Он ударил. Плоский, тугой удар, будто в стену врезалось невидимое тело. Виктор замер, рука с книгой повисла в воздухе. Лина вскинула голову. Дэн не шелохнулся.
Второй удар был таким, словно по стеклянному куполу над головой протащили цепь. А потом мир утонул в воде. Это не был дождь. Это была отвесная стена, рухнувшая с неба. Стук перерос в грохот, грохот — в сплошной, всепоглощающий рев, в котором тонули мысли. Виктор инстинктивно метнул взгляд на старый барометр на стене. Стрелка лежала на самой низкой отметке, мертвая.
И тут раздался звук, не похожий на остальные. Короткий, сухой, как треск ломающейся кости. Одно из высоких окон в торце холла, то, что смотрело на самый край мыса, с сухим пушечным выстрелом вылетело внутрь. По полу с хрустальным звоном прокатился град осколков.
В образовавшийся проем ворвался шторм. Ледяной ветер, плотный, как струя воды, ударил по холлу, срывая бумаги, опрокидывая стулья. Но хуже всего был звук. Протискиваясь сквозь рваные края проема, ветер не выл — он визжал. Высокая, непрерывная, нечеловеческая нота, которая сверлила мозг, залезала под кожу и отменяла способность думать.
— Нарушение стандартов эксплуатации, — пробормотал Виктор, цепляясь за последнюю соломинку своего рухнувшего мира.
Лина медленно встала. На ее лице блуждала странная, темная улыбка. Она смотрела на буйство стихии с мрачным восторгом, словно один из ее монстров наконец-то вырвался на свободу.