Но для Виктора мир сузился до этой одной фразы. Его защита, выстроенная из логики и корпоративного новояза, рухнула, как карточный домик. Он почувствовал, как краска заливает его щёки. Чувство унижения было почти физическим, горячим и удушливым. Он был голым.
Он поднял глаза и встретился взглядом с Дэном. Музыкант быстро отвёл взгляд, но Виктор успел увидеть. В его глазах не было ни осуждения, ни злорадства. Там было что-то другое. Тихое, затравленное узнавание. Понимание человека, который тоже сидит под этим микроскопом, чувствуя, как безжалостный луч света выжигает его насквозь.
В этот момент Виктор понял две вещи. Первая: он не один в этой лаборатории. И вторая: от этого ему было ничуть не легче.
Ночь в «Кассиопее» была чернильной и густой. Два окна комнаты Лины смотрели в разные стороны — одно на ревущее в темноте море, другое на пустую, безжизненную землю мыса. Она чувствовала себя так же — разорванной между двумя пустотами.
Ярость после ужина не утихла. Она кипела внутри, как смола, — горячая, вязкая и удушающая. Унижение Виктора она восприняла как своё собственное. Вся эта постановочная драма, эта терапия под пытками… Ей нужно было выплеснуть это, иначе она бы взорвалась.
Она подошла к двери и повернула тяжёлый медный ключ в замке. Щелчок прозвучал в тишине комнаты успокаивающе. Последний рубеж обороны. Она сунула руку под жёсткий, пахнущий лавандой матрас и вытащила его. Свой тайник. Альбом в твёрдой чёрной обложке, без единой надписи. И толстый угольный карандаш, заточенный как кинжал.
Лина села на пол, скрестив ноги, и открыла альбом на чистой странице. Секунду она смотрела на девственную белизну бумаги. А потом началось.
Это не было творчеством. Это был акт экзорцизма.
Ее рука двигалась яростно, рвано. Карандаш царапал бумагу, оставляя глубокие, злые шрамы. Шшшорк. Шшорк. Звук был почти таким же громким, как ее дыхание. Из хаоса линий, из агрессивных штрихов начало проступать нечто. Форма. Существо.
Монстр.
Он был асимметричным, неправильным. У него было слишком много суставов на тонких, как у паука, конечностях. Несколько пар глаз, разбросанных по телу, смотрели в разные стороны — слепые и всевидящие одновременно. А на лице, если это можно было назвать лицом, застыла улыбка. Обаятельная, открытая, чуть-чуть смущённая. Та самая улыбка, которую она когда-то любила. Улыбка ее бывшего.
Она рисовала его, калеча, искажая, превращая его образ в уродство. Она забирала у него его главное оружие — его харизму, его красоту, которую он так умело использовал, чтобы присвоить её мир, её идеи, её душу. Здесь, на бумаге, он был её созданием. Уязвимым. Отвратительным.
В коридоре раздались шаги.
Лина замерла. Карандаш застыл в её руке. Глубоко в груди что-то оборвалось, и ледяная пустота хлынула вниз, в живот. Шаги были медленными, тяжёлыми, почти шаркающими. Не Элеонора с ее бесшумной походкой призрака. Не Виктор с его чётким, отмеренным шагом. Дэн.
Шаги остановились. Прямо за её дверью.
Тишина.
Лина не дышала. Она вслушивалась, пытаясь уловить хоть звук, хоть шорох. Зачем он остановился? Он что-то слышал? Он знает? Паника ледяными иглами впилась в кожу. Она в панике захлопнула альбом, звук хлопка показался ей оглушительным. Сунула его под матрас, задвинула поглубже, словно прятала труп. Ее последний бастион. Ее тайный, уродливый мир. Он под угрозой. Она была уверена — сейчас раздастся стук. Или, что ещё хуже, Элеонора дала ему ключ.
За дверью Дэн стоял не двигаясь. Он не шёл к ней. Он просто возвращался в свою «Лиру» после вечерней проверки генератора в подвале. И он остановился, потому что
Это не был равномерный шорох. Это была музыка без нот. Короткие, яростные дрожания, сменявшиеся долгим, протяжным трением. В этой вибрации была боль, был гнев, было отчаяние. Он не знал,
Он постоял еще секунду, не решаясь пошевелиться, словно боялся спугнуть странную, невидимую птицу. Потом медленно, стараясь не шуметь, пошёл дальше.
Лина услышала, как шаги удалились. Она сидела на полу, прижав руку к бешено колотящемуся сердцу, и ждала, пока оно успокоится. Угроза миновала. Но чувство абсолютной, тотальной незащищённости осталось.
Она посмотрела на запертую дверь, потом на свой матрас, под которым пряталась её уродливая правда. Впервые ей показалось, что стены этого отеля не просто тонкие. Они были прозрачными. И все её монстры были видны каждому.
Глава 4. Провокации
За завтраком тишина обрела плотность. Она лежала на столе между гостями, тяжелая, как мокрое сукно, и каждый боялся ее потревожить. Воздух в столовой, казалось, кончился час назад, и теперь они дышали впрок, экономно, одними верхушками легких.