После обеда, который прошел в молчании, прерываемом лишь стуком вилок о тарелки, он не выдержал. В кабинете Элеоноры он нашел то, что искал: старую папку с линованной бумагой, деревянную линейку и остро заточенный карандаш. Он сел за массивный дубовый стол в холле и с методичной, почти религиозной одержимостью принялся за работу. Он чертил колонки: «Задача», «Ответственный», «Время исполнения». Он вписывал строки: «Приготовление ужина», «Мытье посуды», «Уборка общей зоны». Он распределил их имена с холодной, математической точностью.
Это был его манифест. Его ультиматум хаосу. Закончив, он с мрачным удовлетворением прикрепил лист канцелярской кнопкой к пробковой доске.
Лина спускалась по лестнице, когда ее взгляд упал на доску. Она остановилась на полпути. Потом медленно, словно не доверяя своим глазам, подошла ближе. Выражение скучающей апатии на ее лице сменилось сначала недоумением, а затем — холодным, тихим бешенством. Для нее это был не просто график. Это было насилие. Покушение на ее внутреннюю территорию.
Она развернулась к Виктору, который с видом триумфатора наблюдал за ее реакцией.
— Что это? — ее голос был обманчиво спокоен. — Новое расписание пыток?
Виктор поправил очки. Привычный жест вернул ему часть уверенности.
— Это называется порядок. Эффективное распределение ресурсов для поддержания, скажем так, функциональности общего пространства.
— Функциональности чего? Этого мавзолея? — Лина подошла ближе, ее голос не повышался, но в нем появился металл. — Ты решил оптимизировать наше коллективное страдание? Может, введем KPI для душевных терзаний? Пять баллов за экзистенциальный ужас, десять — за полноценный срыв.
— Не нужно утрировать. — Виктор встал, готовый защищать свой островок логики. — Если мы все здесь живем, должны быть правила. Это элементарно.
— Это твоя паническая атака, облеченная в форму таблицы, — перебила она. — Боишься, что если хоть на секунду перестанешь все контролировать, то просто… растворишься?
Это был удар под дых. Лицо Виктора окаменело.
— А ты боишься, что если хоть раз сделаешь что-то по правилам, твой драгоценный образ «непонятого гения» даст трещину? Что окажется, что без всего этого… артистического беспорядка ты просто…
Он не закончил. Мимо них, неся небольшой ящик с инструментами, прошел Дэн. Он остановился. Посмотрел на график. Потом на их искаженные тихой яростью лица. Он ничего не сказал. Просто подошел к стене рядом с доской. Там, в тяжелой потемневшей раме, висела старая картина, изображавшая шторм. Картина висела криво. Дэн поставил ящик на пол, достал из него отвертку и принялся методично подкручивать разболтавшийся винт на раме.
Вжик… вжик… вжик.
Этот сухой, механический звук разрезал тяжелую тишину, как скальпель. Он был реальнее их спора. Важнее.
Лина презрительно фыркнула. Развернулась и, не говоря ни слова, взбежала по лестнице. Через минуту она вернулась. В ее руке был зажат толстый черный угольный карандаш, похожий на обгоревший палец. Она подошла к графику Виктора и с яростной, точной грацией принялась рисовать.
Она не зачеркнула его работу. Она ее поглотила. Из его аккуратных колонок и ровных букв начали расти когтистые щупальца. Линии таблицы превратились в зубастую, ухмыляющуюся пасть. И вот уже на листе, пожирая слова «график» и «ответственность», корчился, извивался гротескный, отвратительно детализированный монстр.
Это был не вандализм. Это был ее ответ. Война была объявлена.
Ужин прошел в молчании, которое было плотнее и тяжелее вчерашнего. Оно лежало на столе, как невидимая скатерть. Лина демонстративно разглядывала трещину в потолке. Виктор методично разрезал свой кусок рыбы на идеально ровные квадраты, будто это могло спасти его от хаоса. Дэн ел быстро, глядя в свою тарелку, словно там, на дне, был ответ на какой-то вопрос.
Когда они закончили, Элеонора отодвинула тарелку.
— Я хочу вам кое-что показать.
Она повела их не наверх, а вниз. Лестница в подвал была каменной, ступени стерты по краям миллионами шагов. С каждой ступенькой воздух становился холоднее, гуще. Пахло сырой землей, погребом, вековой пылью. Элеонора остановилась перед дверью, которая выглядела здесь как имплант из будущего. Тяжелая, стальная, с бездушным глазком кодового замка.
Она ввела код. Тихий щелчок прозвучал в подвальной акустике оглушительно. Дверь бесшумно открылась внутрь. За ней была не темнота. Темнота — это отсутствие света. Это была чернота. Абсолютная, вязкая, материальная. Она не приглашала войти, она всасывала взгляд.
— Это Комната Тишины, — голос Элеоноры стал обволакивающим и жутким. — Здесь нет эха. Стены поглощают любой звук полностью. Нет шума извне. Нет света. Это не место для медитации. Это вакуум. Инструмент. Здесь можно кричать, и вас никто не услышит. Можно плакать. Можно просто сидеть и слушать… как гудит ваше собственное сознание, оставшись без единого внешнего раздражителя.