Внутри была вселенная. Паутина проводов, почерневшие от времени конденсаторы, система шестерёнок и пассиков. Его новая музыка. Он погрузился в нее с головой, забыв обо всем. Каждый звук был событием. Сухой щелчок кусачек, перекусывающих старый провод. Тихий звон упавшего на пол винтика. Скрип пассика, который он натягивал на шкив. Эти звуки были настоящими. Они были противоядием. И навязчивая мелодия в голове начала отступать, затихать, словно ее вытесняли эти простые, честные шумы.
Он не заметил, как в холл вошла Лина. Она остановилась на полпути к кухне, скрестив руки на груди. На ее лице была привычная маска из презрения и скуки.
— Нашёл себе новую игрушку? — бросила она. Голос был едким, как кислота.
Дэн не обернулся. Даже не вздрогнул. Его мир сузился до одной точки — маленькой приводной шестерни, соскочившей со своего места. Он аккуратно подцепил ее кончиком отвёртки, направляя в паз.
Лина фыркнула и пошла дальше, оставив за собой шлейф раздражения.
Дэн ее не слышал. Он подтолкнул шестерню. Она соскользнула, и он снова ее поправил. Еще одно движение, выверенное до миллиметра.
Звук был крошечным, но в утренней тишине холла он прозвучал как выстрел. Четкий, механический, окончательный. Шестерня встала на место.
И в этот момент музыка в голове Дэна исчезла. Совсем. Не затихла, не отошла на задний план — просто выключилась. Словно кто-то повернул рубильник. Наступила абсолютная, благословенная пустота. Он замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть ее. Впервые за много месяцев он слышал только то, что было снаружи. Тиканье старых часов в коридоре. Далекий крик чайки. Скрип половицы под чьей-то ногой наверху.
Он закрыл глаза, впитывая эту тишину. Она была хрупкой, он знал это. Но сейчас она была его. Он ее заслужил. Он ее
Ужин в «Последнем шансе» был ритуалом, похожим на вскрытие.
Четверо сидели за круглым столом в главном холле. На тарелках — простая еда: запеченная рыба, картофель, овощи. Но никто, кажется, не чувствовал вкуса. Виктор разрезал свою порцию на идеально ровные, математически выверенные квадраты. Это был его единственный способ навязать этому вечеру хоть какой-то порядок. Его взгляд, холодный и анализирующий, скользил по лицам. Лина ковыряла вилкой в тарелке, соорудив из картофельного пюре нечто, похожее на погребальный курган. Дэн ел молча, методично, уставившись в свою тарелку, словно там был написан ответ на главный вопрос.
А Элеонора наблюдала. Ее улыбка была спокойной и безмятежной, как у энтомолога, изучающего поведение редких, причудливых насекомых, запертых в стеклянной банке.
Тишину нарушал только звон столовых приборов о керамику. Резкий, нервный.
— Виктор, — голос Элеоноры был мягким, но в тишине он прозвучал оглушительно. — Вы вчера упомянули «неоптимальное решение». Звучит так… стерильно. — Она сделала паузу, отпила воды из стакана. — За этим корпоративным жаргоном всегда прячется что-то очень человеческое. Не так ли?
Виктор замер. Вилка в его руке остановилась на полпути ко рту. Вот оно. Началось. Вчерашняя «точка невозврата» была лишь увертюрой. Теперь она начала препарировать. Он медленно положил вилку на тарелку, протёр губы салфеткой. Всё это — отчаянная попытка выиграть несколько секунд.
— Это был… сложный кейс, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Бесполезно. Он слышал в нём металлическую дрожь. — Анализ рисков показал одну вероятность, но… вмешался непредвиденный фактор.
— Человеческий, — пробормотала Лина, не поднимая глаз от своего картофельного кургана. — Его зовут «человеческий фактор». Обычно он получает уведомление об увольнении по электронной почте. Чтобы не портить статистику.
Виктор стиснул зубы. Проигнорировал ее, обращаясь только к Элеоноре. Но слова Лины, как яд, уже проникли под кожу. Под столом его пальцы нашли ножку стула и начали отбивать по ней быстрый, лихорадочный ритм. Тук-тук-тук-туду-тук. Его личная азбука Морзе, передающая одно слово: паника.
— Речь идёт о системной ошибке, — сказал он жёстче, чем хотел. — Эмоции здесь ни при чём. Это был просчёт. Холодный, математический просчёт.
Он сам почти верил в это. Он повторял это себе сотни раз, как мантру. Ложь, повторённая достаточное количество раз, становится похожей на правду. Но здесь, под спокойным, всевидящим взглядом Элеоноры, она истончилась, стала прозрачной.
Элеонора посмотрела на него. Потом её взгляд опустился, словно она видела сквозь массивную столешницу его отбивающие ритм пальцы. Она слегка наклонила голову, и в ее глазах мелькнула тень той самой горькой иронии, которая пугала Виктора больше открытой враждебности.
— Конечно, — тихо сказала она. — Математика. Самая эмоциональная из всех наук.
И всё. Она не стала настаивать, не стала задавать больше вопросов. Она просто перевела тему, спросив Дэна, как продвигается ремонт проигрывателя.