«Я увидел его сразу, когда он, такой заметный, высокий, появился на пороге церкви, — дополняет этот рассказ отец Александр. — Он пришел с нашим общим знакомым, композитором Николаем Каретниковым… Я узнал его сразу, хотя фотографий не видел. Узнал не без удивления. Знаете, читатель часто отождествляет писателя с его героями. Так вот, для меня Александр Аркадьевич жил в его персонажах, покалеченных, униженных, протестующих, с их залихватской бравадой и болью. А передо мной был человек почти величественный, красивый, барственный. Оказалось, что записи искажали его густой баритон. Мне он сразу показался близким, напомнил мою родню — высоченных дядек, которые шутя кололи грецкие орехи ладонью. Это был артист — в высоком смысле этого слова. Потом я убедился, что его песни неотделимы от блестящей игры. Как жаль, что осталось мало кинокадров… Текст, магнитозаписи не могут всего передать. И в первом же разговоре я ощутил, что его „изгойство“ стало для поэта не маской, не позой, а огромной школой души. Быть может, без этого мы не имели бы Галича — такого, каким он был.
Мы говорили о вере, о смысле жизни, о современной ситуации, о будущем. Меня поражали его меткие иронические суждения, то, как глубоко он понимал многие вещи».
Позднее, в эмиграции, Галич написал пронзительные строки, посвященные Новодеревенскому храму:
Вспоминает Владимир Файнберг: «…Падает снег. Сумрачное, студеное утро. Мороз. Я хожу взад-вперед у ограды церковного храма в Новой Деревне. Калитка заперта. Церковь закрыта, службы сегодня нет. В домике при храме не светится ни одно окошко.
Мне назначено на восемь. Уже скоро девять, а священник все не идет. Может, забыл, что сам передал через Олю, чтобы я приехал именно сегодня, именно к восьми утра?
Зачем же в таком случае я здесь замерзаю? Говорят, он молод, этот Александр Мень. Говорят, встречаться с ним небезопасно…
Но куда деваться, если ни у людей, которых я знаю, ни в книгах, которые мне доступны, я не могу найти ответы на мучающие уже несколько лет вопросы? Недавно, будучи в одном доме, знакомлюсь со студенткой первого курса факультета психологии МГУ. Зовут ее Оля. Она верующая. Рассказывает, что ее батюшка — замечательный человек, кладезь знаний.
Я далек от религии. Батюшка так батюшка, я как голодный, жаждущий хлеба познаний. Обстоятельства таковы, что прежнее мое мировоззрение рухнуло, новое не складывается. Никогда не думал, что это может быть так мучительно. Прошу Олю поговорить со священником, может, у него найдется время встретиться.
И вот эта встреча назначена. А его всё нет и нет.
Оля говорила, что Александр Мень красивый, величественный.
Каков бы он ни был, он необязателен. Я уже окоченел. Жду полтора часа. Почему же я не ухожу? Давно пора автобусом на станцию и в электричку, уже возвратился бы в Москву, домой.
…Падает снег. И вдруг за его пеленой возникает прохожий. Одет не по погоде. Шляпа. Пальто. Бежит. Ко мне.
Батюшка, в тот момент вы не показались ни красивым, ни тем более величественным. Я увидел перед собой тоже замерзшего, как цуцик, человека.
— Извините, ради Бога! Что-то случилось на линии. Не было тока. Час просидел в электричке. Я ведь из Семхоза, из-под Загорска.
Открывается калитка, поднимаемся на крыльцо домика, отпирается одна дверь, другая.
— Садитесь. Согревайтесь. Я сейчас.
Тесный кабинетик. Тепло. Полки, втугую уставленные книгами. Иконы. Письменный стол, два кресла. Оставшись один, озираюсь, привыкаю. Появляетесь вы в черной рясе, с большим серебряным крестом на груди. И только теперь вижу — красивый, величественный. В руках две большие чашки с крепким дымящимся чаем.
Сидим друг против друга. Ваши внимательные, веселые глаза излучают открытость.
И всё же трудно, очень трудно начать говорить. Я боюсь, что все мои вопросы будут вам непонятны, странны. <…>
В моих руках том Владимира Соловьева и книга некоего Светлова „Истоки религии“. Я, конечно, не знаю еще, что Э. Светлов — один из ваших псевдонимов.
Вы провожаете меня. Оказывается, в соседней комнате, в коридорчике, уже сидят, стоят люди, целая очередь жаждущих встретиться с отцом Александром Менем. У них свои вопросы, своя тревога, боль и надежда».
Из воспоминаний Тамары Жирмунской: «Жизнь моя сошла с рельсов, и приятельница, наблюдавшая мой внутренний раскардаш, ненавязчиво предложила:
— Почему бы вам не съездить к Меню?
— А кто это?
— Православный священник. Служит под Москвой.
— Я же некрещеная!
— Это не имеет значения: необязательно входить в церковь. Он погуляет с вами по саду, и вы всё ему расскажете.
— Всё? Незнакомому человеку?
— Этот человек — священник! Мне он многое помог понять.
