«Я увидел необычайно красивого, мудрого и абсолютно свободного человека. Свободного в несвободной стране, — рассказывает Владимир Илюшенко. — Его эрудиция, гармоничность, переполнявшая его радость бытия завораживали. Общение с ним неизменно приводило в восторг: он заряжал вас (и надолго) духовным озоном, всё начинало как бы искриться и входить в резонанс с его настроем. Любая ваша мысль ловилась на лету и возвращалась преображенной. Не было вопроса, на который он не мог дать исчерпывающего и, казалось, окончательного ответа. Его доброжелательность и интерес к собеседнику были неподдельными. <…> Он покорял вас сразу, с маху, походя. Он занимался, я бы сказал, „выращиванием личностей“. И не было при этом никакого пафоса, ложной мистики. Бьющая из него ключом энергия охватывала вас мгновенно, как озноб, но при ознобе холодно, а здесь теплота разливалась по каждой жилке, по каждой клеточке. Я видел, как он одной репликой снимал мучительные сомнения, как он выводил людей из уныния, из депрессии. Не раз видел, как мрачно настроенный человек после исповеди или разговора с ним в домике выпархивал оттуда с просветленным лицом».
Глубоко в сердце каждого человека оставалась первая встреча с батюшкой, и как магнитом притягивались к нему те, кто уже успел услышать его «живое слово».
«Когда вспоминаешь об отце Александре Мене, то замечаешь, что приходит какая-то осветленность, почти что невесомость его образа. Обаятельная улыбка, смеющиеся глаза, затем на несколько мгновений взгляд становится серьезным, обозначая погружение вглубь разговора или обсуждаемой проблемы, и снова ясная радость необыкновенного человека, всегда видящего мир озаренным светом Божественного присутствия», — пишет священник Александр Борисов.
«Отец Александр открывался мне постепенно, — вспоминает Владимир Илюшенко. — Вначале я оценил чисто внешнюю его красоту: лепку лба, благородство облика, живые, сияющие, внимательные глаза. Одновременно я ощутил совершенно потрясающую его энергетику и непреодолимое обаяние, затем — естественность, простоту и отсутствие какой-либо позы. Я увидел, что это легкий и радостный человек, обладающий какой-то внутренней стремительностью. То, что он умен, было ясно с первого взгляда. Но довольно быстро я понял, что это больше, чем ум. Потом я увидел, что это человек огромных познаний, и это была не механическая эрудиция, а универсальное, целостное знание.
Ему была свойственна постоянная ирония, никогда не злая, но, напротив, очень мягкая. Пленяли не просто доброжелательность его и терпимость, но чуткость и огромный интерес к собеседнику, а еще — неподдельное уважение, сердечность и какая-то особая нежность. Я увидел, что он ведет непрерывный диалог с нами, и он не „вещал“ — он тебя слушал. Потом я увидел и другое — постоянный диалог его со Христом. Я понял, что главное для него — вера во Христа, и не просто вера, а жизнь по этой вере. Он хотел одного — чтобы человек всегда был повернут к Богу, надеялся только на Него. Сам он жил и светился верой, и отсюда — его величие и скромность».
«В облике отца Александра, в его речи, самой манере разговора, поведении не было абсолютно никакой стилизации под древнее Православие, что считалось модным в то время среди неофитов, да и в наши дни, к сожалению, широко распространено в „младостарческой“ среде. Отец Александр никогда не изображал из себя ни „старца“, ни „угодника“, не было в нем ничего нарочито „иконного“, „житийственного“, не складывал он особым образом ручки, не возводил очи горе́, не склонял долу скорбное чело, не пугал людей испепеляющим взглядом грозного „пророка“, не повергал в замешательство высоким витийствованием на церковнославянском — хоть и священном, но непонятном простому человеку языке. Но каждого — и простодушного ребенка, и робкую девушку, и сомневающегося студента, и замученную заботами мать семейства, и ученого мужа, и неграмотную старушку — мог утешить, вдохновить, поддержать, разбудить сердце для духовного делания своим ясным, мудрым и точным словом, одарить лучезарной улыбкой, согреть сердечным теплом», — вспоминает Елена Кочеткова-Гейт.
«В еде батюшка был весьма сдержан, но в гостях ел всё, что ему предлагали, не привередничая, — пишет Андрей Еремин. — За столом мог выпить вина, но мог и не пить, ему это было безразлично. Вообще в его жизни почти не было развлечений, но когда он работал над книгами, часто ставил пластинки с любимыми музыкальными произведениями. Батюшка также любил кино и, поскольку времени выбраться в кинотеатр у него не было, довольствовался телевизионными программами. Он был сдержан, несмотря на тонкую внутреннюю эмоциональность. Его „затвор“ был в его душе. Он являл собой образец подлинной христианской аскезы, которой должна учить сегодня Церковь. <…>
