Он вернулся назад в мгновение ока, ударился о тело так, что оно вздрогнуло, запрокинул голову, исторгая рёв, шедший из глубин Подземья. Голос устремился вверх, превращая своды каменного мешка в газ, в облако разносящихся вокруг молекул. В облаках появилась прореха, а мигом позже их сдуло во все стороны. Мир трясся, тело бога тлело изнутри, а рёв всё не смолкал, и, пытаясь обуздать его, Туарэй понимал, что может вот-вот погибнуть. Всё прекратилось внезапно.
Обессиленный он упал на колени, на четвереньки, руки дрожали, из-под сплавившейся чешуи валил дым, лёгкие схлопнулись, выгорели голосовые связки, нерушимое прежде тело едва цеплялось за жизнь. Постепенно процесс двинулся вспять, в груди Туарэя продолжал гореть вечный пожар и сотни тысяч душ в нём страдали, подпитывая господина энергией. Его спасла жатва.
Туарэй выпрямился, повёл рукой, ища опоры, и рядом появился Драконий Язык. Бог опёрся на свой главный атрибут всем весом, пытался дышать, но не мог. Не то чтобы это было необходимо ему, но, всё же… Содрогнувшись, он открыл рот и наружу повалили дымящиеся чёрные куски: лёгкие, остатки пищевода, ошмётки связок. Всё это было ненастоящим, вернее, даже более чем настоящим. После окончательного апофеоза Туарэй знал, что больше не состоит из плоти и крови, всё его тело являлось воплощением божественной силы, энергией, которая перетекла в ипостась материи, сплетя новый сосуд для духа и разума взамен старого, разбитого. Какую-то роль сыграла скорлупа, какую-то — форма его души после первой, неудачной попытки. Но суть оставалась прежней: он являлся существом бессмертной нечеловеческой природы, и сейчас на месте его отторгнутой, повреждённой части залечивались раны, отрастали новые органы, а это чёрное месиво истончалось, растворяясь в Астрале.
Итак, он попытался узнать, кому доставалась вся та жертвенная кровь, и не преуспел. Туарэй не мог утверждать, что ощутил во тьме под горами, но слова были очень знакомы, и наводили на совершенно определённые мысли. Он помнил свою экспедицию в Дикую Землю, в подземные руины, пропитанные вкусом гнили, помнил чувство бесконечной толщи вод, а на дне — раззявленная пасть, способная проглотить мир. Здесь было нечто схожее, пусть и иное, но такое же громадное и недоброе. Одним голосом своим оно едва не убило бога, а ведь Туарэй выступил лишь проводником, — не целью удара.
В небе образовалась дыра, сквозь синеву виднелись звёзды, надо же, распался даже озон на такой высоте. И пока что, эта рана не спешила затягиваться. Астрал тоже безумствовал, как бы не началось хаотичное излияние в материум… Туарэй распростёр вокруг свою волю, прикоснулся к реальности в мириадах точек, обратился к сути вещей, убеждая их, что они — всё ещё они. Камни есть камни, воздух есть воздух, кости есть кости, пусть даже они пусты на всех уровнях бытия. Только Каменный Стол не намеревался никак меняться, наполнявшие его обрывки страданий не заголосили, так и остались слеплены друг с другом. Хорошо.
Туарэю становилось легче, он выпрямился, опираясь на копьё, внимательно оглядел уцелевшие стены, — высеченные в них родословные не пострадали. Он аккуратно отделил каменные плиты от стен и те воспарили, все имена, от первой до последней надписи включая вымаранные до неузнаваемости. Он взлетел, и они последовали за ним, над горами, к бывшему гнезду Омекрагогаша.
Тело старого дракона лежало на прежнем месте, как и туша зиппарила. У одного голова сверкала золотом, а в груди второго зияла огромная дыра. Сжав копьё, Туарэй распространил свою силу вовне, облекая её в широкомасштабный телекинетический импульс. Драконьи туши тяжело оторвались от золота, однако, и тому больше не лежалось на месте. Несметные богатства образовали громадное золотое облако, яркое, звонкое, переливавшееся блеском бриллиантов и рубинов, всполохами серебра.
Туарэй поднял из кратера застывшее золотое озеро, разрубил его на множество огромных кусков и нашёл среди них свою старую правую руку. Некогда она была первым его жезлом, который расплавился в поединке с Шивариусом Многогранником и слился с покалеченной живой рукой. Спустя долгие годы боли, Никадим Ювелир перековал её, боль ушла и с тех пор рука верно служила хозяину. Больше она не была нужна вовсе, однако, из сентиментальности, бог поместил руку внутрь пылающего алого кристалла у себя в надгрудной впадине.
