Я осторожно вышла и прикрыла за собой дверь. Выдохнула. В голове было странно спокойно и пусто, лишь обрывки мыслей летали хлопьями пепла от остывших пожаров.
Нужно бы подумать о комнатах для прибывших бранди. Позаботиться о полотенцах – их в последнее время катастрофически не хватает. А еще с утра звонил Антон, просил к его приезду просмотреть документы по ближайшему тендеру. Да и Алану я обещала реанимировать старую железную дорогу Эрика.
И… мне есть, чем себя занять. До конца жизни дел хватит. Только зачем? Об этом, наверное, нужно поразмыслить.
С этой мыслью я и поднялась на чердак. И только там, в окружении пыльных картин и хлама поняла, что плачу.
Не помню, когда в последний раз так плакала. Казалось, легкие выйдут горлом – так я рыдала. И кулак в рот сунула, чтобы не закричать. Кричать в тот момент было отчего-то стыдно, я и так унизительно капитулировала на чердак, не хватало еще, чтобы домочадцы выслушивали мои истерики.
– Так и знал, что найду тебя здесь! – послышался от люка торжествующий голос Богдана. Выжил все-таки! Натуральный таракан!
Мысль о том, что он увидит меня зареванной, показалась невыносимой, поэтому я отвернулась и голову опустила, прикрываясь волосами. Жалкое, должно быть, зрелище.
– Эй, ты чего?
Скрипнули петли опускающегося люка, и чердак поглотила почти кромешная тьма. Наверное, не этого эффекта Богдан добивался, но я была благодарна за то, что он отрезал этот пока еще не заселенный людьми кусочек пространства от остальной части дома. Да и слез в темноте обычно не видно. Жаль, звук всхлипов не затереть.
– Ты чего… ревешь, что ли?
Не знаю, как он меня нашел в кромешной тьме – возможно, охотники неплохо ориентируются в темноте, а может, к жертве их ведет благодать. Богдан присел рядом и руку закинул мне на плечо. Она была такой теплой, сильной, что жалость к себе окончательно победила. И через секунду я уже вовсю рыдала на его плече, вытирая слезы о светлую футболку.
– Ну ты это… не реви, слышишь? – Охотник аккуратно погладил меня по голове, словно боялся лишним движением причинить боль или ранить. Глупый. У меня в душе дыра размером со Вселенную. – Я много гадостей говорю, но зато правду, без принятого у вас жополиз… В общем, что думаю, то и говорю. Но я не хотел тебя до слез доводить, честно.
– Что? – непонимающе переспросила я.
– Я тебе гадостей наговорил. Ты ведь из-за этого ревешь?
– Ты законченный нарцисс, – всхлипнула я и устроила голову у него на плече. В конце концов, когда единственная в жизни настоящая мечта рушится, какие-то там рамки и запреты имеют мало значения. Богдан обнимает меня, и мне уютно. А еще я помню, что целуется он обалденно.
– Цветок? – усмехнулся он. – У нас росли такие, кажется. Желтые, да?
– Да, – киваю в темноту. – Желтый – цвет разлуки.
– Примета такая, что ли? Я вот не верю в приметы – вранье все это.
– Зачем же сегодня пришел? – Я с неохотой отстраняюсь, пытаясь вглядеться в его лицо, и внезапно понимаю, что оно близко – опасно близко от моего собственного. В темноте не разглядеть выражения, лишь остроту скул и цепкий взгляд. Он смотрит и отвечать не спешит, и я буквально чувствую, как из дырки в груди выходит боль. Она растекается густой лужицей у наших ног, мне вдруг дышится легко, свободно, и я готова многое отдать за следующий такой вздох.
– Потому что Хаук появится скоро, – шепчет Богдан и улыбается уголками губ – я не вижу, но представляю себе эту улыбку, теплую и целительную для меня. Мелькает малодушная мысль, что если сидеть так до утра, то я, быть может, смогу выжить. Выкарабкаться. – Я просто хочу жить.
– Зачем? – вопрос вырывается невольно, и я отворачиваюсь, понимая, что перешла черту. Душу я ему точно открывать не собираюсь, жаловаться – тем более.
– В смысле? – Он отстраняется, и, наверное, пытается поймать на моем лице тень ответа.
– Забудь.
Я уже жалею, что сказала и что вообще сюда пришла. Подумать только, распустила сопли перед охотником! Скажи кому, засмеют.
– Что случилось? – Теперь он не спрашивает – требует, и я не уверена, что у меня хватит сил на отпор. Лечь бы здесь, прямо на пол, укутаться в шерстяной плед с головой и уснуть. Лет эдак на пять.
– Сам сказал, Хаук придет нас убивать.
– И ты сдалась?
– А если и так, что что? – Я отпихнула его с силой – то ли от злости, то ли от обиды – и отодвинулась. Так, на всякий случай. Глаза привыкли к темноте, и теперь я различала и недоумение на лице Богдана, и следы от моих слез на белой ткани его футболки. Тушь потекла. Качественная, между прочим. Сложно отстирывается. – Какое тебе дело? Разве для тебя мы не звери? Разве ты не пришел сюда в первый раз убивать? Что же сидишь со мной вместо того, чтобы исполнить свой долг? Выпустить свою чертову благодать на волю?!
Я вскочила, отчего-то сидеть резко перехотелось. Нужно было двигаться, говорить, действовать. Делать глупости. Сходить с ума.
– Слышишь, охотник! Сделай это сейчас. Исполни свой треклятый долг и убей меня, наконец!
– Чего ты взбеленилась, блондиночка? – Он встал, взял меня за плечи, аккуратно сжал. – Случилось чего – так скажи. Орать-то зачем?
