Здесь, при ярком свете люстры, в знакомой до мелочей и такой родной обстановке, вся эта история с чердаком казалась смешной. Я вытерла остатки слез и села на кровать, собираясь с мыслями. Рука потянулась за сумкой, той самой, в которой шоколадка, но я остановила себя, ведь преодолела всего девять ступеней и ничего больше.
И все-таки я поднимусь на чердак. До приезда брата еще два часа, не меньше. Никто не узнает! Перед глазами снова промелькнули страшные картины – и страх начал снова меня наполнять.
Надо просто открыто признать: мне страшно, я боюсь, очень боюсь (и сразу легче стало!). Да, я боюсь! Но в этом ничего плохого нет! И, в конце концов, что мешает мне взять фонарик?
Ведь и вправду, страшно – это мертвецки пьяный мальчишка, лежавший прямо на асфальте за пунктом приема стеклотары. Страшно – это когда родители за капюшон ведут домой ничего не соображующую – то ли от алкоголя, то ли от наркотиков – девочку лет двенадцати. Страшно, когда теряют отца в детстве. Страшно, когда мать пьет, а у нее диабет. Страшно – война, голод, холод, засуха, наводнение, землетрясение, ураган. Вот это – страшно, а все остальное – глупости и бабьи выдумки.
Я бодро вскочила и, наплевав на боль в ноге, схватила фонарь (ура, работает!) и отправилась к лестнице.
Первым делом осветила ее темную часть. Ни-че-го. Дверь, замок (или мне кажется, или он подобрел), ступени. Потом я посветила под лестницей и нашла в куче хлама ключ.
Кстати, я нашла там, кроме ключа, еще две вещи. Первая – утка, пластмассовая такая, желтая, на красных колесиках. Смешная! Помню, как мы играли ею… Вторая – один из своих кораблей: деревяшка, криво вколоченный гвоздь и прозрачный от старости лист ореха (да простит меня несчастное, почти лысое дерево).
Глупо, но я простояла несколько минут, прижав к груди утку и корабль, и по-дурацки улыбалась. А потом, отложив находки, с фонариком в одной руке и ключом в другой, взбежала наверх: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять! И как-то плевать было, как скрипят и шатаются ступени, и что на чердаке могут быть мыши.
Я вставила ключ в улыбающийся замок и провернула до конца. Щелчок. Можно открывать. Я была решительна, но… Все-таки постояла чуток, собираясь с духом. Пять лет… Может, там крыша протекла, все мокрое и противное?
Вдох. Выдох. Я рванула дверь на себя. Не поддавалась. Разбухла и упрямилась. Тогда еще раз. Зажмурив глаза, снова вдох, выдох. Ну! Раз! Два! Три! Дверь распахнулась, больно ударив меня в грудь.
Секунды две я стояла, зажмурив глаза… Там было светло и так ярко, что заслезились глаза, вокруг завертелись цветные круги, заболела голова.
Сверху свисала лампочка на длинном проводе, словно яблоко на ветке поздней осенью, и освещала паутину, что висела всюду, как парики, седые от пыли.
Я проследила взглядом, куда ведет провод от лампочки – и он пришел к тому самому выключателю возле лестницы. На сердце стало легко-легко, и я рассмеялась от всей души над своими страхами. В одном углу стоял кособокий голубой стол, в другом – пружинистая кровать, под ногами шуршали опилки (интересно, откуда?) и всюду – пыль и паутина. Из маленького окошка открывался чудесный вид на сказочный лес с волками, волшебный пруд и дорогу, ведущую через поле в деревню. Где-то далеко проехала электричка, низко и сердито гудя. Перемигивались звезды.
Телефон зазвонил неожиданно громко и нагло. Это был брат, и он сказал, что будет здесь минут через пятнадцать. Я бросила прощальный взгляд на все вокруг и, скрепя сер-дце, ушла. Когда я закрывала дверь, то мне снова послышались быстрые шаги и писк. Мыши? Я поспешила быстрее запереть дверь за собой.
Спустилась вниз, подняла кастрюлю, подмела рассыпавшуюся землю, поставила чайник и вычесала из волос паутину. Не знаю почему, но я решила не говорить брату о чердаке. Мне казалось, что он не одобрит, а то и на смех поднимет.
Вскоре на улице послышались знакомые шаги, и в дом вошел брат. Я радостно обняла его и спросила:
– Чай будешь? С шоколадкой?
Он кивнул, разуваясь, и я пошла на кухню.
– А что с ногой? – спросил он.
– Да это… так, оступилась, – махнула я рукой.
Он зашел на кухню, уютно взял чашку сразу двумя руками и спросил:
– А что же ты делала все это время одна?
– Ты знаешь, спала. Устала с дороги, прилегла на минутку, вот и вырубилась. А потом по дому завертелась… Дел много.
– Ну-ну. Слушай, а ты на чердаке была?
– Я? Нет, что ты. Что я там забыла? – как можно уверенней спросила я.
– Странно, а я вот шел и почему-то думал, что ты на чердаке сидишь, – улыбнулся брат.
– Да нет, мне страшно было, честно. Я темноты боюсь, и потом, – я снизила голос до шепота, – мне кажется, там мыши… Шорохи, скрипы… Я боюсь.
– Глупенькая, – он приобнял меня за плечи. – Слушай, а давай вдвоем туда полезем? Со мной тебе не страшно будет.
– Хорошо, – обрадовалась я. – Только есть одно условие. Мы возьмем с собой фонарь.
И мы стали подниматься вдвоем.
Ступенька «раз»…
Черт, где же этот выключатель?!
