— Не обижайся, — управляющий улыбнулся. — Все как раз наоборот. Местные крестьяне веками трудились на разных аристократов, не считая себя рабами. Они полагали, что такая система справедлива. Старый маркиз, отец Альваро, производством вина совершенно не интересовался. И даже когда в тысяча девятьсот девяносто шестом году были приняты правила о регионе происхождения товара, он не принял их всерьез. Он не избавился от винодельни только потому, что у всех остальных из его круга они были. Дела шли плохо, но и расходов было немного: всего лишь зарплата нескольких рабочих, найти которых всегда несложно. Когда бизнесом начал управлять Альваро, все изменилось. Не знаю, как тебе объяснить, но местные крестьяне трудятся здесь потому, что впитали с молоком матери многовековую любовь к этой земле. Это гордый народ. И если появляется человек, который ценит то, что делают эти люди, считает их пример достойным подражания, да еще и дает возможность заработать своим ремеслом на жизнь, он заслуживает всеобщее уважение.
Мануэль молчал.
— Вчера на винограднике ты сказал, что не уверен, будет ли от тебя толк. А я ответил, что точно будет. И могу подтвердить: твое присутствие очень всех воодушевило. Когда умер Альваро, наш мир тоже пошатнулся. Новый маркиз, как и его отец, производством вина совершенно не интересуется. Конечно, винодельню он сохранит: аристократам пристало иметь ее в хозяйстве, да и престижно иметь собственную марку. Но речь сейчас о другом. Альваро возродил это место, сделал его таким, каким оно стало. И у тех, кто здесь работает, появилась надежда, что проект твоего мужа будет развиваться и дальше. А это означает, что у работников предприятия тоже есть будущее.
Ортигоса по-прежнему молчал, обдумывая слова Даниэля, и смотрел на свои натруженные ладони: их саднило. Впрочем, это было даже в какой-то степени приятно. Мануэль понимал, что управляющий прав. Сбор винограда странным образом сочетал в себе первобытность с современностью и позволял восстановить гармонию в душе. И, что еще важнее, проведя день на виноградниках, писатель почувствовал себя так, словно почти помирился с тем Альваро, которого знал. Первым шагом к этому стало знакомство с Кофейком, вторым — история появления марки «Героика». Умение гордиться традициями региона, уважение к тяжелому труду земледельцев, название вина, уверенный почерк на этикетках — все это напоминало уникального человека, которым писатель восхищался и которого любил.
Но Мануэль не имел права обнадеживать этих людей. Один день, проведенный под солнцем Галисии на берегу реки, не сделал его местным жителем. Ортигоса понимал, что его место далеко отсюда.
— Боюсь, что мое присутствие здесь могло ввести всех в заблуждение… — Писатель вздохнул. — Не вдаваясь в подробности, скажу, что все это для меня в новинку. Еще неделю назад я и не подозревал о том, как протекает жизнь в этом регионе. Не знаю, когда именно, но рано или поздно мне придется вернуться домой, к своей привычной жизни.
Произнеся последние слова, Мануэль представил себе гостиную, затопленную странным, пожиравшим границы реальности светом, опустевшую спальню, их совместную фотографию на комоде, одежду Альваро на плечиках, вызывающую ассоциации с висельниками, мигающий курсор… Наверное, он так и не дождется окончания фразы. Ортигоса понял, что не хочет возвращаться в Мадрид. Но и оставаться здесь тоже не желает. У него больше не было дома. Мануэль грустно покачал головой. Даниэль истолковал его жест по-своему и не проронил ни слова весь остаток пути.
Писатель помог собаке взобраться на кровать, рухнул рядом и заснул в мгновение ока. Разбудил его пронзительный и повторяющийся звук, эхом отдававшийся по всей комнате. Золотые солнечные лучи, врывавшиеся в номер в момент их возвращения, угасли, и теперь в окно падал лишь тусклый свет фонаря. Ортигоса на ощупь нашел на тумбочке сотовый и безуспешно пытался выключить будильник, пока не сообразил, что звонит стоящий на столе допотопный телефон. Мануэль впервые его заметил. Спотыкаясь, писатель добрел до стола, пытаясь сориентироваться, который сейчас час и какой вообще день. Снял с аппарата трубку и прижал ее к уху.
— Сеньор Ортигоса, вас в баре ожидает посетитель.
Мануэль включил настольную лампу и с удивлением увидел, что уже перевалило за полночь. Он умылся; вода, судя по запаху, застоялась в трубах. Писатель был словно одурманен, как будто, проспав слишком долго или слишком мало, очнулся на другой планете с непривычно плотной атмосферой. И только ноющие мышцы свидетельствовали о возвращении к реальности: ноги горели, а спину ломило. Ортигоса не стал пользоваться белой кружкой, стоявшей на умывальнике, а подставил под струю сложенные лодочкой ладони, чтобы запить две таблетки обезболивающего.
Кофеёк ждал у двери. Мануэль немного помедлил, обдумывая, продолжать ли сохранять некоторую дистанцию, что весьма смахивало на пренебрежение. Наконец сказал:
— А почему нет?
И погасил свет.
