Тут начали показывать по телевидению встречу «Полтавы» и американского флота. Они стянули десятка два кораблей. «Полтава» стояла, попыхивая дымом из труб, лодки все еще были на поверхности, но вдруг, как по общей команде, ушли под воду. Диктор усталым, бесцветным, но успокоенным тоном сказал: «Президент и Хрущев договорились! Русские отступили. Сейчас „Полтава“ пойдет обратно в Одессу или в Новороссийск. Хрущеву не удалось поставить американцев на колени».
Дальше я не слушал. Переносица сильно заныла. Я не мог продохнуть через нос и, как рыба, хватал воздух ртом. Наверное, шеф сломал мне переносицу. Ну что за гад, мог бы выругаться, накричать, так нет — по роже! Я сам могу так дать, что он не встал бы. Все это я ворчал вслух. Наконец начал соображать и пошел в ванную, где подставил нос под холодную воду. Легче не стало. Тогда я вспомнил, что в холодильнике есть лед, и принялся лечить нос льдом.
Больше на тему о доверии мы с Визгуном не говорили. Он даже не извинился и каждый раз при встрече угрюмо поглядывал на меня, будто искал на моем носу отпечаток его порядочности.
Недели две я болтался без работы. Переводчиком Визгун запретил меня использовать, а шпионскими делами мы не рисковали заниматься, хотя времени с последних событий прошло довольно много.
Откровенно говоря, я с нетерпением ждал возвращения Шеина: я хотел домой, я был сыт заграницей, своей «романтической» деятельностью. Мне хотелось спокойной жизни без притворства и лжи, общаться с нормальными людьми, не видеть буржуев, империалистов, врагов социализма и нашей свободы. Я был оторван от Родины более двух лет и знал о том, что творилось дома, из буржуазной желтой прессы и радио. А от них можно было услышать только о том, что появились литераторы, художники, поэты, которые норовили что-то опубликовать, издать запретное, продать за рубеж.
Я уже настолько привык не верить буржуазной печати, что с определенным скепсисом читал все эти статьи о Советском Союзе. Появление Синявского и Даниэля, Марченко, Плюща и многих других я рассматривал с позиций Ленина, когда тюремщик сказал ему: «Молодой человек, чего вы бунтуете, перед вами стена?» Чего же вы плющи-амальрики бунтуете? Перед вами стена, и она не развалится, если вы в нее ткнете. Но тут я прочитал об академиках Орлове, Сахарове. Статьи давали много информации, и я подумал: этим-то чего не хватает? Революцию творила голытьба, она хотела что-то отнять у богатых, улучшить себе жизнь, но почему выступают академики? Тут мое сознание начало буксовать. Я ведь не верил в душевные порывы, совесть, правозащитность. Какие мои права они хотели защищать? Этих прав у меня была полна Конституция. Выборы — так 99 процентов «за», пожелания трудящихся — так единодушно. Право на труд, на отдых, на бесплатное образование, медицину. Они и академиками стали, потому что пользовались всеми правами, дарованными им социалистической Конституцией. И все-таки что-то было не так. Если они ненормальные, как утверждает наша печать, то поступок генерала Григоренко, который отказался от всех благ, какие имел, и стал выступать против святая святых, подтверждает диагноз. А как с академиком Сахаровым? Судя по его поступкам и выступлениям против власти — тоже ненормальный? Но ненормальный не создал бы водородную бомбу. Вот он парадокс, который остается неразрешимым и зарождает сомнения в правильности нашей политики.
Где-то было несоответствие содержания и формы. Мы отказываемся признать право писателя опубликовать свое произведение, хотя эти произведения никакого вреда нам не наносят. Не стали публиковать «Доктора Живаго» Пастернака, и совершенно напрасно. На мой взгляд, это произведение вряд ли кто читал бы взахлеб. Я его прочитал в зарубежном издании — хотел знать, чего там написано антисоветского. Скучная книга. А Ивинская, которая переправила рукопись за рубеж, попала в лагеря, кажется, на восемь лет. Солженицын со своим «Одним днем Ивана Денисовича» в одночасье стал литературным гением с легкой руки Хрущева, а потом подался в антисоветчики. Как понять психологию этих людей? Мы же не признаем их гениями. Хрущев как-то посмотрел произведения Эрнста Неизвестного и запретил их выставлять, чтобы не развращать народ безыдейными творениями. А Запад утверждает, что он гений. Может быть, это и хорошо, что мы запрещаем безыдейщину. Наш идеологический патер Суслов, очевидно, верно говорил, что от клешей и «дудочек», джаза и западного низкопоклонства один шаг до предательства Родины. А с другой стороны, мы ведь своими руками лепим всяких антисоветчиков. Литератор написал книгу, мы запретили ее издавать — он ее на Запад. Вот уже и готовый антисоветчик. Можно же было опубликовать и так его раздраконить! Мнение рабочих, крестьян написать за них, опубликовать — и кончился наш литератор. А мы его в психи определяем: докажи, что ты не верблюд. Что-то не так в Датском королевстве. Хочу домой, хочу сам разобраться, понять, хочу свободы!
