Мы проехали по утреннему Бейруту и спустились на набережную. Отсюда открывался изумительный вид на скалу, где стояла огромная скульптура Христа с крестом в руке. В лучах солнца она казалась сделанной из золота. Соледобытчики уже заливали морской водой «свои огороды». Она растекалась тонким слоем по ровным площадкам. Скоро солнце припечет и выпарит воду, на площадке останется белый слой соли. Здесь мы постояли минут двадцать, наверно, приехали раньше назначенного времени. Подкатил черный «мерседес», из него вышла средних лет женщина в черной юбке и белой кофточке с короткой стрижкой, чем-то напоминавшая Киру. Она села к нам в машину и после приветствия перешла к делу.
— Я укажу вам место, где вы будете ждать команды, чтобы действовать. Запомните одно, — сказала она строго, что не вязалось с ее женственностью, — взмахну белым платком, вы, не раздумывая, не размышляя, мчитесь бегом к подъезду. Если в это время полиция выведет на улицу человека, вы должны лечь костьми, но вырвать его из рук полиции. Надо стрелять — стреляйте! Убивать — убивайте! Но человек должен быть освобожден. Вы там будете не одни. Мы обложили тот дом, где наш товарищ. Больше вам знать не полагается. Успеете блокировать подъезд, деритесь на лестничной площадке. Но уж если я взмахну красным платком — операция закончена, вы разворачиваетесь и уходите. Хочу предупредить, там будет не простая полиция — это контрразведка и притом с участием Сюртэ. А французы умеют держать свою добычу. Так что, возможно, вам будет нелегко, — закончила она инструктаж.
Мы тронулись за ее «мерседесом» и вскоре были на месте. Она вышла из машины и указала нам подъезд.
— Квартира на седьмом этаже, окна хорошо отсюда просматриваются. — Атаманша, как я мысленно ее назвал, уехала. Мы остались, и началось самое трудное: нас стало клонить ко сну. Мы с трудом держались друг перед другом, пока я наконец не предложил:
— Давайте по очереди поспим, иначе мы ни на что не будем годны.
Шеф безоговорочно принял мое предложение, коротко бросил:
— Хорошо! — сразу же привалился к стойке кузова и мгновенно заснул.
Как я продержался с открытыми глазами целый час — известно только Господу Богу.
Если бы я так плотно не поел в долине Баалбека, то голод бы еще отгонял сон. А теперь мне с трудом удавалось держать веки открытыми. Даже наступали моменты, когда я спал с открытыми глазами. Я кусал себе пальцы, бил по щекам, строил рожи, чтобы растянуть мышцы лица, но этого хватало на одну-две минуты. Тогда я вышел из машины и пробежал метров пятьдесят так, словно отрабатывал спринтерскую дистанцию. Рядом под аркой дома я увидел «форд», за стеклами просматривались люди. «Вы будете здесь не одни», — вспомнил я слова нашего командира в юбке. Что же это за операция? Что это за засада? Главное, не позволить взять нашего человека. Загадочно! Но закон конспирации — никуда не денешься. Что-то, видимо, грандиозное. Я подавил в себе любопытство и поплелся обратно к машине. Визгун, откинув голову, спал с открытым ртом. Он и с закрытым ртом был мне несимпатичен, а уж в таком-то виде…
Через час я разбудил шефа, он растерянно хлопал глазами, не соображая, что с ним и где он. Наконец понял, что пора заступать на пост, и молча показал рукой, что я могу заснуть. Не знаю, сколько я спал, может, только прикрыл глаза, и Визгун ткнул меня в бок.
— Начинается, — прошептал он, и сон с меня будто рукой сняло. Я вытащил пистолет, снял с предохранителя, передернул затвор, загоняя в патронник патрон, и засунул его за пояс. По улице медленно катил «ситроен», в кабине сидел всего один человек. Машина остановилась прямо напротив подъезда, солнце заиграло на полированной крыше лимузина. Из кабины вышел молодой человек в дорогом штатском костюме, лицо его украшали пышные черные усы.
«Араб, — подумал я. — Зачем такая конспирация?»
Он осторожно оглянулся по сторонам, вид стоявших у обочин машин разных марок не встревожил его: обычная картина для больших арабских городов. Очевидно, он искал особых, подозрительных людей. Трудовой люд уже заполнил улицу: торговец апельсинами катил тележку и выкрикивал: «Бурдуган, бурдуган»; продавцы лепешек сновали от дома к дому, разнося свежие теплые лепешки, высокий усатый араб в длинной галобее, которая заменяла ему и рубашку, и брюки, а ночью — простыню и одеяло, согнулся под тяжестью двух корзин с бананами. Он медленно брел вдоль фасадов домов, другой — в такой же длинной и грязной галобее — нес на широком ремне двухведерный стеклянный чайник с торчащим над его головой носиком. Чтобы налить чай, ему не надо снимать посуду с плеча, он просто наклонялся вперед и подставлял стакан под носик чайника. Желающих выпить холодного, с плавающим льдом чая даже утром было предостаточно.
