Неделю я заживлял свои боевые раны, кожа с волосами приросла, с уха отек спал, костяшки на руке зажили. Врач сказала, что у меня высокая свертываемость крови, поэтому на мне все раны быстро заживают.
Впервые после приключения мне представилась возможность ничего не делать, а просто отдыхать: ни работы, ни прогулок. Днем гостиница почти совсем пустела, советские специалисты разъезжались по своим объектам, я спал до потери сознания и, изнывая от жары, сидел и ждал, когда же начнут съезжаться после работы специалисты. Переводчики не дураки, они в гостиницу не едут: кто в кино, кто в ресторан, и только часа через два начнут подгребать к вилле. В шесть часов подадут к гостинице автобус, и все, кто хочет немного поразвлечься, поедут на виллу.
Я тоже еду туда, потому что неукоснительно соблюдаю запрещение Шеина и в город не высовываю нос уже целую неделю. Мне кажется, про меня забыли, но проверять это на собственной шкуре мне почему-то не хочется. А если честно признаться — я боюсь, боюсь, потому что все неопределенно. Когда опасность видна, знаешь, откуда грозит, — не страшно. А тут не знаешь, откуда чего ждать. Бардизи видел меня в гостинице, я не верю ему, значит, те, кто охотится за мной, тоже знают, что я тут, в Каире. Они не будут пасти у гостиницы, они будут просто ждать информации, что я начал выходить. Может быть, я преувеличиваю, может, ничего и нет. Как же нет! Было спланированное нападение, и англичанин — главная спица в колеснице — такое не может быть случайностью. И сколько же я буду так укрываться? Тогда мое пребывание в Каире уже потеряло смысл, надо сворачиваться — и домой.
Мы приехали на виллу, туда собралась почти вся наша колония — государство в государстве. Верховодят тут жены военспецов, каждая — сама командир, они уже почти все бывшие первые гарнизонные дамы.
Там уж они задавали тон, будьте уверены!
Законодательницы моды, они и блюстители советской морали, и если уж кого невзлюбят — сожрут, и костей не останется. Куда полковник попрет против мнения самодурки? Зачастую эти полковники и мнения своего вообще не имеют: вся критика и самокритика в бабьих руках, а точнее, на их языке, перемоют косточки кому хочешь. А уж критика сверху и критика снизу — это и есть сама жена командира гарнизона: захочет и вытрет об тебя ноги от имени низовых масс, а то и сверху от имени командира выступит. И упаси Бог не согласиться с ее мнением! Уедешь с семьей куда Макар телят не гонял. Когда я гляжу на этих самодурок, как они с важным видом расхаживают по аллеям виллы и поучают молодежь, что такое хорошо, что такое плохо, — вспоминаю еврейский анекдот. Приходит один забитый, задавленный семьей и заботами еврей к раввину и говорит: «Реби, разъясни мне, что такое критика сверху, критика снизу — уж очень много про это говорят по радио. Не против ли это нас, евреев?» Реби выслушал этого бедолагу и так ему отвечает: «Мойша, ты не волнуйся, это не против тебя, но это большая мудрость. Стой здесь». А сам поднялся на синагогу и плюнул на Мойшу. Тот вытерся, а реби пояснил: «Это и есть критика сверху. А теперь плюнь ты на меня». Мойша плюнул и снова утерся. Реби пояснил: «Это результат критики снизу. Ты все понял, Мойша?» «Понял», — ответил Мойша и с просветленным лицом, восхваляя мудрость раввина, пошел домой. Отсюда вывод: поплюешь на такую дамочку — сам будешь в дерьме.
От этих высоких мыслей меня оторвала Верунчик. Она, обтянув свой рыхлый зад шортами и приплюснув свое богатство спереди плотной майкой, шла мимо меня, пытаясь крутнуть мяч на пальце.
— Идем, побьем мячик, — позвала она меня. — Или ты не умеешь? Я тебя поучу с удовольствием.
— С удовольствием дороже, — схамил я, но Вера не поняла.
Часа полтора мы молотили мяч, и я показал-таки Верунчику, кто умеет играть в волейбол, а кто так, лишь бы был виден обтянутый зад. Я уселся на скамейку, и сейчас же ко мне подсела Зинуля Блюдина, шустрая, востроносая, веселая, но хитрая молодящаяся блондинка, фамилию которой мы всегда старались слегка исказить. Муж у нее был где-то в штабе ВВС большим чином и по возрасту должен был давно копаться на личном приусадебном участке. А он приехал сюда военспецом. Разница в их возрасте была довольно заметна, и у Зины прорезалась склонность пофлиртовать с переводчиками. Она взяла меня под руку и тихо сказала:
— Тут намечается небольшая экскурсия в город, в один магазинчик. Толечка, сделай нам одолжение, съезди с нами. Автобус мы уже получили, сейчас подберется компания заинтересованных дамочек.
— Зинуля, не темни, изложи суть, — предложил я ей, не потому что уж очень хотел знать, в чем эта суть. Я обрадовался, что после «заточения» наконец выскочу в город хоть ненадолго. Хочется проверить, нужен я кому или меня уже сняли с мушки. Конечно, этой поездкой в магазинчик я ничего не проверю, но все-таки как-то будет спокойнее.
— В общем, так. Одна наша дамочка шныряла по магазинчикам и заглянула в один шалманчик. Ты никогда не узнаешь, что она там нашла. Попробуй угадай!
— Унты для северных пилотов.
