Мысль об окурке словно разбудила Убогого, оживила его. Он заворочался, забормотал что-то, приподнимаясь на локте. Теперь все его сознание сосредоточилось на одном: закурить. Петька представил, как от глубокой затяжки бежит по папиросе огонек, и явственно ощутил ароматный дух «Беломора». Петька сделал еще один глубокий вдох, словно затягиваясь невидимой папиросой. Голова его вдруг закружилась, дно берлоги мягко качнулось, и он тяжело повалился на бок.
Жажда курить подняла Убогого со дна берлоги, вытолкнула по промерзшим скрипучим доскам бункера вверх. Он ухватился онемевшими руками за ржавый остов ленточного транспортера и, рискуя сорваться, стал сползать по нему на землю.
Сторожа заготконторской базы Ольгу Сергеевну Петруничеву прозывали на базе Кошатницей. На дежурство заявлялась она всегда с громадной кошелкой, из которой выглядывали настороженные морды диковатых кошек. До глубокого вечера, пока в кабинете завбазой Луки Петровича щелкали счеты или звенели стаканы, сумка с кошками таилась под столом. На столе этом обедали грузчики из бригады Антоныча, на нем часами просиживали «волки» в ожидании дела. В столе хранилась соль, пахучая килька общего пользования, засохшая коврига хлеба, пломбир для опечатывания вагонов. И посуда.
Пока толпился вечером в конторке народ, Кошатница не могла сидеть на скамье без дела. А ежели начальство какое появлялось в конторке или сам Лука Петрович, засидевшись, выходил из кабинета на «общую» половину поразмяться и побалагурить, сторож Петруничева мгновенно срывалась с места и, схватив веник, принималась подметать пол. Потом кидалась к плите и деловито выгребала золу из поддувала или начинала протирать бумагой засаленные стекла оконца.
Поздно вечером конторка пустела. Заведующий базой уходил последним. Прежде чем закрыть дверь кабинета на ключ, Лука Петрович щелкал тумблером, переключая свой телефон на телефон сторожа, и, твердо держась на ногах, говорил Кошатнице:
— Одна остаешься, орел-голубь! Неси службу в оба. Миллионные государственные ценности сдаю под твою ответственность, Петруничева.
От такого официального обращения к ней Луки Петровича сторож Петруничева испуганно сжималась, однако находила в себе смелость возразить заведующему:
— Уж вы скажете, Лука Петрович! Какие такие миллиёны. Пужаете только.
— Пужаю! — глазки заведующего изумленно вываливались на сторожа. — Да у меня, Петруничева, во дворе одних картофельных ящиков двести тысяч штук. Каждый ящик ни много ни мало по рупь десять копеек идет. Ну-ка прикинь, Петруничева.
— Куда уж мне, Лука Петрович! Это вам, молодым, ученым…
— А капустную клетку возьмем. Еще сорок тысяч штук по восемьдесят копеек за единицу. А яблочные ящики, а помидорные? И каждая эта единица под твоей ответственностью находится, Петруничева.
— Уж вы не серчайте, Лука Петрович, ежели что не так сказала. По глупости я.
— А склады под чьей ответственностью, Петруничева? Я вот тебе сейчас печати сдал на складах целые, а утром вдруг и нет одной…
— Ой, не кличьте беды, Христа ради, Лука Петрович!
— Ты что думаешь, Петруничева, у меня на складе одни рваные мешки и картофельные сетки хранятся? Да у меня там лукошек под клюкву пять тысяч штук, товары разные для заготовителей всего района. У меня там, — заведующий таинственно понизил голос, — у меня там, Петруничева, водка!
— Ой, Лука Петрович! Ой!
— Целая машина водки взята райпотребсоюзовская на сохранение. А ежели пронюхают про этот продукт «волки»? Да они, Петруничева, сквозь стены пройдут, под твоим подолом пролезут. А кто отвечать будет? У меня везде печать, а за печать ты ответственная.
Сторож Петруничева тихо заплакала, сморкаясь.
— Замечаю я, Петруничева, что хвост ты стала поднимать в последнее время, что твои кошки. Я ведь и в охрану могу позвонить твоему бригадиру. Пусть другого на этот ответственный пост присылает. А тебе такого места больше нигде не сыскать.
— Лука Петрович, да я к вам завсегда с глубоким уважением, — всхлипнула Кошатница, — и наливочки вашей любимой бутыль двухведерную заварила, и свитерок вязать заканчиваю.
— Что-то долго ты его, Петруничева, заканчиваешь. Не в свитерке дело, а в обстоятельствах действия. Из ворованной шерсти вяжешь?
— Господь с вами, Лука Петрович! На базаре покупаю.
— Знаем мы твой базар! Верка-то, племянница твоя, на «трикотажке» работает. Вот и ворует шерсть с фабрики. А ты здесь, вместо того, чтобы имущество государственное стеречь, свитера да рейтузы из ворованного вяжешь на продажу.
Сторож Петруничева перестала сморкаться, взъерошилась, нахохлилась.
— Зачем ить вы, Лука Петрович, не знаючи человека, поклеп на него возводите. Нехорошо это культурному человеку. Нехорошо, — и она укоризненно покачала головой.
Заведующий, словно кот, громко фыркнул. Не сводя со сторожихи глаз, наклонился к ее уху, утепленному шерстяным платком, прошептал:
— Знаю, знаю, где твоя Верка шерсть прячет. Шапку-то ей небось сама вязала? Целую бобину заложить можно под шапку-то…
