— Алло! Товарная? Дурмашина говорит. Да, из Заготконторы. Есть вагончики? Есть. Когда подавать будете? Утром? — лицо Дурмашины вытянулось. — На кой хрен нам утром, нам сейчас надо. У нас здеся целая кодла стоит на цирлах. Вагоны в момент выкинем… — Васька слушал телефонную трубку, и лицо его мрачнело. Наконец он бросил трубку на аппарат и витиевато, солено выругался.
Отодвинул рукой Петьку Убогого в сторону, подсел к стреляющей искрами топке и, деловито сопя, стал стаскивать с ног резиновые сапоги. Нимало не смущаясь Кошатницы, размотал бесчисленные прокисшие портянки, развесил их на стуле, поближе к огню. По конторке поползла тугая удушливая вонь. Кошатница, прикрывая нос пуховым платком, подошла к окну и открыла форточку.
— Ехал я как-то из Питера, — начал рассказ Дурмашина. — Стал в вагоне переобуваться. Один фрайер со мной рядом сидит и все носом крутит. Потом спрашивает: «Вы, товарищ, портянки меняете?» Меняю, говорю ему, товарищ. Только на водку.
Побагровев, Дурмашина захохотал. Его никто не поддержал. «Волки» слышали этот анекдот десятки раз и сейчас ждали от своего вожака не болтовни, а действия.
— Нда… — протянул Васька, перестав смеяться, — альтернатива…
Где услышал Дурмашина слово «альтернатива» и каким чудом запомнил, ведомо было только ему. Смысл этого слова для Васьки оставался тайной, но пользовался он им охотно и не без успеха.
Несмотря на поздний час, репродуктор на стене конторки верещал. Лешка Локатор привстал со скамьи, дотянулся рукой до репродуктора, прибавил громкости.
«Надо, надо, надо нам, ребята, жизнь красивую прожить, — ожил песней репродуктор. — Надо что-то важное, ребята, в нашей жизни совершить…»
— Надо, — вслух согласился Васька, — но где взять?
— Может, Жорке Дай на абразивный позвонить, — высказал предложенье Локатор, — у него в огнетушителях брага заварена.
— Таких, как Жорка, убивать надо, эксплуататоров, — проговорил Дурмашина. Он за стакан браги стакан крови высосет.
— Я согласный за стакан крови, — хихикнул Цимус, щуплый, с белесой челкой на лбу, «волк».
— А я не согласный, — прохрипел Дурмашина и стал натягивать сапог на ногу, обмотанную теплыми разопревшими портянками.
— Ничего, найдем! Пасть облагородим! — прибавил Васька с фанатичной верой в голосе и притопнул сапогом.
Эта вера Дурмашины, неуемная его энергия и вели за ним «волков». Васька никогда не был одинок, вернее — в одиночестве. Работал он всегда самозабвенно, оттого и получил прозвище Дурмашина. Прозвищем своим Васька гордился, охотно поменял бы на него свою бесцветную фамилию Кузьмин. В отличие от остальных «волков» Васька мог работать даже после великого перепоя. Железный его организм был рассчитан природой, наверное, на двести лет жизни. Васька вгонял эти двести лет в сорок. Ежедневно он заливал в себя порцию спиртного, которая могла свалить и быка. И ежедневно в работе с потом изгонял ее. К утру Дурмашина всегда был готов принять новую порцию зелья любой марки. Когда-то он был вхож в лучшие бригады шабашников, что промышляют на железной дороге: выгружают вагоны с углем, солью, цементом, минеральными удобрениями, химикатами и прочим товаром, за разгрузку которого совхозы района и предприятия города платят шабашникам хорошие деньги. Но в бригадах этих Васька не прижился. У шабашников была чуть ли не производственная дисциплина. Работали они трезвыми или чуть глотнувшими, что Дурмашина не любил. В любой момент «голова» — бригадир шабашников мог потребовать деньги, чтобы «бросить на лапу» кому надо и получить выгодный заказ. Деньги в кармане Васьки почти никогда не водились, и он всегда был в долговой кабале у «головы». И, наконец, что угнетало Дурмашину в бригаде шабашников больше всего, это невозможность показать себя в работе. А это было единственное, что мог Дурмашина в жизни и чем втайне гордился. У шабашников же, как ни старался Васька, его никто не замечал. Шабашники никогда не будут, к примеру, отбрасывать выгруженный из вагона уголь от железнодорожной колеи вручную. «Голова» найдет «Беларусь» с навесным бульдозерным оборудованием, и тракторист за пятерку охотно и быстро отгребет уголь на положенный железнодорожным законом двухметровый габарит.
Другое дело здесь, в Заготконторе. В Заготконторе Дурмашина был нарасхват. Кому погрузить, выгрузить, поднести, бросить — все шли к Луке Петровичу и просили его — Ваську Дурмашину. Заведующий ценил Ваську и дорожил им.
Все четверо заготконторских «волков» находились под защитой и покровительством Луки Петровича. К «волкам» заведующий предъявлял три основных требования: молчать, не воровать, работать. Особенно следил Голуба за выполнением своими подопечными первого пункта. «Волк», сболтнувший лишнее о делах заведующего, немедленно изгонялся с базы. Если изгнанный, вопреки воле Голубы, решался появиться на территории Заготконторы, Лука Петрович снимал телефонную трубку и вызывал милицию. И тогда «волк», за которым, как правило, водились грешки: пьянство, тунеядство, отсутствие прописки, уклонение от выплаты алиментов и прочее, и прочее, надолго исчезал.
