От этих слов заведующего дыхание у сторожихи Петруничевой захолостнуло. Она попыталась что-то сказать, но лишь беззвучно зашевелила губами.
— Так-то вот, орел-голубь! — похлопал ее заведующий по плечу. — Все норовим в рай на чужом горбу въехать. Когда закончишь свитерок-то мне?
— Господи! — обрела Кошатница дар речи. — Лука Петрович, господи! Да готов же он, совсем готов! В следующее дежурство принесу.
— Ну, ну, орел-голубь! — ободряюще проговорил заведующий и твердым шагом направился к выходу. Забежав вперед, Кошатница распахнула перед ним дверь, раскланялась. В дверях Лука Петрович остановился и, прежде чем окончательно расстаться со сторожем, изрек:
— Сама живи и другим давай, Петруничева. Наливочку не забудь тоже. Дозрела небось наливочка-то.
Петька ввалился в конторку без стука и до смерти напугал сторожиху. Взъерошенный, заросший щетиной, с торчащими из-под рваной ушанки слипшимися космами, он напоминал голодающего медведя-шатуна.
— Погреюсь маленько, — прохрипел Петька, глянув на Кошатницу кровавым воспаленным глазом, и присел возле стола, поближе к жаркой плите.
Сторож Петруничева, узнав Убогого, быстро пришла в себя и даже обрадовалась: как-никак существо живое, местное, при базе живущее, и нрава тихого. Кошатница посмотрела на Петьку с состраданием, пропела ласково:
— Пообогрейся, родимчик, пообогрейся, — и жалостливо поджала губы.
Петька откинул дверцу плиты, сунул в топку скрюченные пальцы.
— Дровишек-то, родимчик, принесть надо, кончаются дровишки-то, — подсказала Петьке Кошатница.
Убогий молчал, сидел сгорбясь.
— Слышь-ка, ты, — повысила Кошатница голос, — дровишек, говорю, принесть надо!
Петька тяжело поднялся, все так же молча, пошел к выходу.
— Ящичков, ящичков поломай! — вдогонку ему крикнула сторожиха. — Они сухонькие, ящички-то!
Ломать ящики Убогий не стал. Знал: дойдет до Голубы, быть беде. Кошатница на него все грехи свалит, да и не поднималась у него рука на ящики, которые обстукивал целыми днями дед Саша. Петька выломал в заборе несколько старых досок и поволок их в конторку.
Возле жаркой плиты Петька быстро отошел и даже расстегнул бушлат. А вот ноги ныли, будто придавленные чем-то тяжелым. Хотел было скинуть сапоги, погреть ноги руками, да Кошатница глаз с него не сводила. Не решился Петька ноги свои ей показать. Не любил он глаз любопытных и слов жалостных.
— Э-хе-хе, — вновь вздохнула Кошатница, — грехи наши тяжкие! И как это ты, родимчик, дошел до жизни такой? И ворогу своему не пожелаешь.
«Заводится, — подумал Петька, — чтоб ты сдохла».
— И как человек жить эдак-то может, — входила во вкус разговора Кошатница, — ни семьи, ни крыши над головой. Как собака бездомная.
Желание курить боролось в душе Петьки с последними крохами гордости, которая не позволяла ему сейчас нагнуться перед сторожихой и выбрать из таза окурки.
— И мать, говорят, есть у тебя, — не унималась Кошатница. — Каково ей-то, матери? Небось извелась от горя.
Петька зыркнул на сторожиху кровянистыми глазами, прохрипел:
— Заткнись!
— Ну, ну, родимчик! Смотри! — прикрикнула на Убогого Кошатница. — Не то мигом в милицию позвоню.
Неожиданно во дворе базы раздались голоса, харканье. Сторожиха встревоженно примолкла, выжидающе уставилась на дверь. Через минуту дверь, отброшенная в сторону ударом сапога, распахнулась и в конторку ввалились «волки».
Заготконторские «волки» были в сборе все. Включая Петьку Убогого, их было четверо. Дрожа от холода, рассаживались они на скамье, на сторожиху внимания не обращая. Лишь вожак заготконторских «волков» Васька, по прозвищу Дурмашина, прохрипел приветливо: «Привет, тетка Оля!» Щекастая, губастая, кирпичного цвета морда Васьки, заросшая недельной щетиной, растянутая обычно в улыбке, сейчас багрово синела от холода и не улыбалась. Крепкие, тренированные работой плечи Васьки туго обтягивал светлый летний плащ, лопнувший на спине по шву, на ногах коробились белые от изморози резиновые сапоги с мушкетерскими отворотами. Дурмашина непринужденно, по-домашнему, развалился на сторожихином стуле возле плиты, у телефона. Кошатница хотела было согнать Ваську со своего места, но не решилась. Недавно Дурмашина узнал про сторожиху какую-то тайну и теперь держался с ней вольно.
В отличие от вожака и Петьки Убогого все «волки» были одеты в грязные засаленные телогрейки, из которых клочьями торчала скатавшаяся почерневшая вата. На ногах двоих были те же резиновые сапоги, и только один — Лешка Локатор, прозванный так за громадные оттопыренные уши, — щеголял в подшитых валенках. На голове Лешки красовалась не изжеванная затасканная ушанка, а легкая спортивная шапочка с помпоном. И вообще Лешку Локатора в данный момент назвать «волком» было нельзя, потому что состоял он в Заготконторе на штатной должности. Худой, щуплый, с глубокими диковатыми глазами, Лешка имел один страшный для «волка» изъян — не мог работать выпивши. После первого же стакана он раскисал, бросал работу, а то начинал чудить: сталкивать, к примеру, ящики на головы друзей-товарищей и дико хохотать.
Отогревшись, Дурмашина снял телефонную трубку, прокричал:
