— Прошу срочно прислать в Заготконтору «карету», — Васька продолжал смотреть на Кошатницу гипнотизирующим взглядом. — У нас здеся находится нетрезвый человек… Да, здеся, в конторе… Кто говорит? — Дурмашина подумал мгновение и четко отрапортовал: — Говорит штатный труженик Заготконторы плотник Кузьмин.
Минуты, что тянулись до приезда милицейской машины, были для сторожа Петруничевой сплошным кошмаром.
— Вот мы тебя сейчас проверим в специальном учреждении, какая ты есть непьющая, — зловещим басом гудел Васька. — Там все узнают зараз. Трубочка такая у них есть. Дунешь в нее — и все как на духу: когда, чего и сколько. На коньяк она особо нюх имеет. Неделю назад рюмку выпила — определит. А ежели сегодня употребила перед дежурством… — Васька безнадежно покачал головой.
Сторож Петруничева понимала, что Васька не шутит. Рассказы про трубочку эдакую она не раз слышала от зятя своего, шофера. И леденела страхом.
— Вот тогда мы и посмотрим, кто из нас «тьфу», — продолжал Дурмашина терзать Кошатницу. — Выпивон коньяка при исполнении служебных обязанностей. Улавливаешь альтернативу?
Когда к конторке лихо подлетел милицейский фургон с зарешеченными оконцами, Васька торопливо слил остатки спиртного в широко разинутый рот и, благодушно ухмыляясь, приготовился к встрече с блюстителями порядка.
— Вызывали? — строго спросил молодой высокий милиционер, переступив порог конторки.
— Вызывали, — подтвердил Васька, — ждем… — И подмигнул Кошатнице.
— Ну что ж, — без тени удивления проговорил милиционер, — идемте, плотник Кузьмин.
— Идемте! — согласился Дурмашина.
В дверях, качнувшись, Васька повернулся к Кошатнице, погрозил ей пальцем. Он хотел что-то сказать, но толстые потрескавшиеся губы уже не слушались его, а лишь растягивались в широкую пьяную ухмылку.
В день получки заготконторские «волки», как правило, не работали, а жили ожиданием вечера. Все их внимание с рассветного утра сосредоточивалось на кассирше Римме Белой.
— Сегодня запоздает на работу, — высказывал предположение Цимус, сидя в «зале» на ящике и подрагивая от холода. — Вчерася у нее допоздна шкурятник Харев гулял. Два раза в «тридцатку» за коньяком бегал, а потом в ресторан, портвейн брал «три семерки».
— У Риммы хорошее настроение должно быть, — высказал Дурмашина общую мысль вслух. — У нее после шкурятника Харева — всегда хорошее. А вот после Луки Петровича — не подходи.
— И после Ивана Александровича хорошее, — подсказал Локатор.
— Не скажи! — возразил Дурмашина. — Иван Александрович насчет баб — никогда. С Риммой он так — из кассы взаимопомощи занять, вина выпить, поговорить. Планктонически называется.
Издалека донесся стук тракторного мотора. «Волки» приподняли головы.
— Может, Володя наш? — Локатор шевельнул ушами.
— Сдается мне, — Цимус прислушался, — это заготовитель деревенский прет.
И, словно подтверждая слова Цимуса, во двор бодро вкатился колесный трактор с груженым, прикрытым рогожей, прицепом. Стук мотора смолк, и веселый глуховатый басок прокричал:
— Лука Петрович, принимай товар!
— Илья Хромой из Крупелей, — повеселевший Цимус подмигнул товарищам. — Хороший мужик.
— Чего привез, Илья? — голос заведующего раздался совсем рядом.
— Метлы, веники банные.
— Сколько?
— Метел полторы тысячи, веников — две.
Заведующий базой, кряхтя, полез на прицеп.
— Илья, — вновь послышался его голос, — чего ты опять приволок, орел-голубь? Неужто это метлы? Это для детского сада игрушки. А веники! Во, смотри, три веника в горсть беру.
— Твою горсть, Лука Петрович, за деньги показывать можно.
— Нет, Илья, не приму. Не могу нарушать стандарт.
— Да ты что, Лука Петрович! Я, тебя знаючи, и так веники толще почитай в два раза делал. Ведь сухие веники-то!
— В том-то и беда, что сухие. Венички, орел-голубь, осенью сдавать надо, а ты средь зимы приволок. Не приму.
— Что ж мне их назад везти? Всей деревней ведь собирали.
— Это, орел-голубь, дело хозяйское. Можно, конечно, принять, но скидку на «не стандарт» сделаю.
— Сколько?
— Веничков сотенку скину, да и метелочек тоже сотенку.
«Волки» слышали, как Илья Хромой сопел и сморкался, раздумывая.
— Разгружать прицеп тебе самому придется, — наседал Голуба на заготовителя, — у меня, орел-голубь, рабочей силы нет.
— Как нет, Лука Петрович? — встревожился заготовитель. — На собрании пайщиков говорили, есть.
— На собрании, орел-голубь, не только сказать, спеть могут. Сдавай задом вон к тому сараю и начинай с богом. Наземь-то веники не скидывай, листья пообобьешь последние. На руках носи.
Вконец сломленный заготовитель пробормотал просительно:
— Как же, Лука Петрович? Мне одному до ночи не управиться. Ведь есть грузчики. Эти-то где… Дурмашина?
— Дурмашина тебе за красивые глаза работать не будет.
— Вот это, Лука Петрович, молодец! — ободряюще прошептал Васька. — Вот это мысль правильная.
— Я рассчитаюсь, Лука Петрович, чего там… — согласился заготовитель. — Где они?
— С ними я сам расчет веду. А с тебя, орел-голубь, за разгрузку еще полсотни веничков скошу. Пойдем в конторку, оформим накладные.
