– Служил бы, Алеша, верные деньги, не то что писателя хлеб.
Ермил заржал, косясь на него, скаля крепкие зубы:
– Зачислен-с, вне штата-с, вот заслужу-с, положат-с оклад… сколько-нибудь через сколько-нибудь!
Понимая, что тут деньги нужны позарез, а ждать производства можно несколько лет, он неуверенно поддержал:
– Назначат же…
– Выпустив его руку, саданув его по плечу, Ермил рявкнул раскатисто, и лишь густой туман приглушил его рык:
– Сам служишь, Иван, эту мельницу знааш, а я, брат, писать жа хочу, страсть как хочу, понимааш?
Он возразил:
– Я вот тоже хочу…
Сорвав с головы измятый картуз, обхватив обнаженный череп всей пятерней, придавив непокорные космы волос, Ермил громко шептал, озираясь:
– Они у меня здесь… живут… тьма там… ч-ч-чер-р-рти! Житья от них нет! Пропаду!
Они остановились друг против друга. Под ногами, было слышно, плескалась довольно глубокая лужа, однако вода не заливала галош.
Переступая с ноги на ногу, стиснув картуз в кулаке, зачем-то стараясь засунуть его в непокорный карман, Ермил скверно ругался.
Иван Александрович перекинул руку Ермила себе через шею и выволок его на место посуше.
Они отдышались.
Его голова была мокрой от пота. Сдвинув шляпу ухарски на затылок, точно заражаясь от спутника, опираясь на трость, он посоветовал ласково:
– Так ведь это богатство, Алеша, пиши да пиши, большие деньги заплатят тебе, спрос на Писемского нынче, не можешь не знать.
Ермил пошатнулся, угрожая упасть на него, свирепо вращая вытаращенными зрачками, кривясь опухшим лицом, выдыхая с обидой и болью:
– У нас напиши, ждали тебя! Ну, страна, пропади она пропадом, Русь!
Он обиделся, чувствуя, как это смешно, и строго сказал:
– Это зря, замечательная страна, уж не хуже других.
Отшатнувшись, вскинув лохматую голову, Ермил загудел:
– Даже лучше! Люблю я Русь, понимааш! Да ведь сукины ж дети, сволочь на сволочи, дерьмо на дерьме над нами-то, там, писать не дают!
Вспоминая не добрым словом Павла Васильевича, чувствуя, как горечь обиды вновь подкатывает к горлу комком, он напомнил неприветливо, сухо:
– Однако все-таки пишут.
Ухватив его за борт шинели, дергая его на себя, Ермил растолковывал, тоже с обидой:
– И я, брат, пишу, дак и что? Есть у меня роман… Первый, ты этто учти! Он всех дороже, первый, как сын, ты поверь! Дак вот, этот первый-т десять лет не пропускает цензура, душу её к свиньям! Десять! И хоть бы понять, за что они на меня? Дак не по-ни-ма-ю-ю жа я! Недавно прочитал как чужое произведение, и он мне… понравился… да!.. С запалом таким мне уж теперь… не написать!.. Ну, многое, конечно, резало уши… по молодости… тьфу да и только!.. Где подправил… рукой-то мастера… где вырвал совсем… Стал читать редакторству, критикам… веришь ли, хвалят они… Дружинин берет, три тысячи даст, если пропустит Фрейганг… С моим-то семейством сущий пустяк, плюнуть и растереть, дак я бы хошь сына ба, а? Ведь вот они, чистые деньги, чуть не в кармане, а не пропустят опять?.. Хошь пулю в лоб, пропади он ко всем чертям!
И снова грузно навалился ему на плечо.
Они закачались вдвоем, окунаясь в туман, меся жидкую грязь невидимыми ногами.
Иван Александрович согласился уныло:
– Фрейганг не пропустит, Алеша, лучше не жди.
Нахлобучив на самые брови картуз, размахивая рукой, Ермил азартно хрипел:
– И не жду, разруби его на куски! Я в Костроме-то ещё один начал роман! «Тысяча душ»! Каково? Названьице, а?
Тотчас заметив откровенное состязание с «Мертвыми душами», улыбаясь лукаво, он подтвердил:
– Ничего…
Украсившись широченной улыбкой, Ермил вскрикнул, кому-то грозя:
– То-то! Сюжет, конечно, из нашей паскуды! Русью воняет! С самим Николаем Васильевичем потягаться не пострашусь! Да-а-а! Не пострашусь ведь, вот тебе крест
Угадывая в этих кому-т грозящих словах не пьяную похвальбу, а чистую, честную, настоящую удаль, заражаясь его молодечеством, ощутив и в себе веселый азарт кого-то пугать, кому-то грозить, он согласился взволнованно:
– Не пострашишься, нет, верю тебе!
Тряхнув головой, так что картуз съехал неожиданно на нос, возвращая его одним пальцем на прежнее место, Ермил рассказывал вдохновенно, задиристым тоном:
– Написал две главы, а дальше писать не могу! Я жа, брат, семьянин, несу многотрудную и серьезную службу, там, в Костроме, в штате-с, да-с, не здешняя канитель, для литературных занятий одна только ночь, я бы и не писал, дрыхнуть хочу, как лошадь устал, однако жа не могу, а надобно много, чтобы в таких-то обстоятельствах человек принялся за наш-то анафемский труд, и пишу по ночам, и бац!
Скрипнув зубами, Ермил возгласил с торжественной злостью:
– Мне возвращают «Батманова»!
Жалость и боль так и взметнулись в душе. Он-то знал, что если бы ему возвратили хотя бы несколько строк, он не смог бы больше писать, может быть, никогда, ни за что.
Он с изумлением и участием разглядывал Писемского, колыхавшегося в тумане, а тот, чуть не падая, разъезжаясь ногами в скользкой грязи, обмякнув в плечах, гневно, страдальчески негодовал:
