Он сидел неподвижно, прикрывши глаза, опустив голову, вытянув ноги вперед, точно после сытного ужина беспечно дремал.
Вокруг начинали остывать голоса.
Вот Никитенко устало твердил:
– Мы не шествуем по пути мысли твердым логическим шагом, а бежим сломя голову без всякой определительной цели, нас влечет вперед желание отличиться, побольше внимания на себя обратить.
Вот рокотал Салтыков:
– А я говорю, что писатель, который имеет в виду одни интересы минуты, не обязывается выставлять иных идеалов, кроме тех, которые волнуют исстари человечество, то есть именно идеалы свободы, справедливости, равноправия, достатка для всех, тот не писатель, а стрекулист. Что же касается до практических идеалов, то они так разнообразны и так ещё неизвестно, как именно эти практические идеалы осуществятся, что останавливаться на них – значит себя добровольно стеснять и калечить работу.
Когда боль поотошла, он подумал, что судьбы не угадает никто. Он знал, что и это всего лишь уловка ума, однако он к ней прибегал, как полководец во время сражения, чтобы выиграть время и силы сберечь.
Он ощутил, что желудок его переполнен. Ему была необходима большая прогулка. Оглядевшись по сторонам, обнаружив, что ряды пирующих ещё поредели, он окончательно решил уходить, однако он всё ещё не совсем отдохнул от своего одиночества, и очень хотелось, чтобы кто-нибудь погулял вместе с ним.
Он рассчитывал, что спутником его станет Льховский, любивший иногда его проводить, однако Льховского нигде не было видно. Он усмехнулся и позавидовал здоровому легкомыслию молодости, над которым при всяком случае пошучивал то простодушно, то зло.
Что делать, предстояло в одиночестве таскаться по пустынным улицам Города. Он поднялся, делая вид, что усталось сидеть неподвижно и захотелось пройтись. Словно бы разминая затекшие ноги, неторопливо прошествовал он вдоль стола, разоренного, неубранного, бесприютного, спокойно заложив руки назад. В его лице не виднелось ни тревог, ни желаний, ни дум. Посторонним он позволял себя наблюдать лишь благополучным и мирным.
И нечаянно наткнулся на Анненкова.
Павел Васильевич привольствовал на диване, расставив толстые ноги, выпучив обширный живот. Дремота и усиленное внимание мешались в толстых глазах. Уши так и топорщились навстречу каждому слову. В толстом лице было сладкое удовольствие слышать, видеть, запоминать.
Захотелось пригласить Павла Васильевича с собой погулять вдоль Невы, однако откровенное удовольствие страстного любителя новостей стесняло его. Он стал размышлять, как бы устроилось так, чтобы прогуляться с ним Павел Васильевич вызвался сам.
Оскорбительной выходки против цензуры он не забыл, но пробовал относиться к ней снисходительно, уверяя себя, что Павел Васильевич, вечный насмешник, любитель беззлобных дружеских шуток, сболтнул просто так, нисколько не желая обидеть его, даже не предполагая обиды, напрочь, должно быть, забыв, что его собеседник тоже служил по цензуре.
Однако уверять себя было трудно. Отношения между ними не складывались, как он этого со своей стороны ни хотел. Анненков нравился мягким характером, добротой и глубоким, верным литературным чутьем. Что бы и болтали о нем, произведение искусства Павел Васильевич всегда видел с какой-то особенной, своей стороны, всегда умел сказать то, что упускали другие. Перо Павла Васильевича он находил тонким и умным и не стеснялся признать, что в путевых записках и письмах Павел Васильевич владеет пером гораздо лучше, чем он. Если бы он когда-нибудь закончил «Обломова», он хотел бы видеть Павла Васильевича в числе первых, действительно беспристрастных судей романа. Потому и жалел, что дружба у них не сложилась.
Он не решился бы утверждать, он только угадывал, почему именно не сложилась она. Может быть, Павел Васильевич был слишком богат, чтобы служить или помногу писать из-за денег, а призванию изливаться свободно не позволяла простодушная лень, и Павел Васильевич больше жил чужим творчеством, чем своим, прекрасно чувствуя себя рядом с оригинальным, сильным художником, которого Павел Васильевич, что у него не вызывало сомнений, сам счастливо открыл. Павел Васильевич благоговел перед Николаем Васильевичем и Иваном Сергеевичем. Однажды Павел Васильевич нарочно отправился в Рим, чтобы нарочно под диктовку автора переписывать «Мертвые души». Павел Васильевич первым прочитывал каждую строчку Ивана Сергеевича и самовластно решал, отдать ли эту строчку в печать или оставить под спудом, но его книги, от «Обыкновенной истории» до «Фрегата «Паллады»», Павла Васильевича оставляли холодным, и Павел Васильевич, не причислив их автора к лику великих и избранных, теснее простого приятельства с ним не сходился.
