– По прихоти цензора мой труд пропал безвозмездно! Какой труд, знали бы, черти! Ночи без сна! Нервы клоками! А эти сволочи там сидят! И ведь приметил: бездарных не запрещают, не-е-ет, родство душ, я так понимаю, сукины дети, дерьмо на дерьме! Ну, да черт с ними! Я не об том! Ведь не отбило охоту писать! Возьму перо – и не мо гу-у-у!.. Ночь жа, глаза жа слипаются, завтра на службу!.. Нет, не смею рискнуть на целый роман! Ну, думаю, а коли опять? Труда-то сколько… коту-то под хвост! Не железный жа я!
Поддерживая его, как умел, не давая упасть, смятенный и бодрый, он вдруг возразил:
– Как знать, не железные, они, брат, не пишут, не железные норовят департаментом управлять.
Глядя себе мрачно под ноги, морща выпуклый лоб, тяжело шевеля большими губами, Писемский огрызнулся:
– Ты этто брось, я не железный… Его ужасом обварили эти слова, давая понять, что было бы с ним, если бы он, ради того, чтобы только писать и писать, расплевался со службой… могло бы стрястись… Он тоже знал, что он не железный, прозрел… проверил давно…
И, дергая за руку, он нетерпеливо позвал:
– Пойдем, брат… надо идти…
Писемский было шагнул, послушный ему, но вдруг согнулся до самой земли, оглядел свои ноги и превратился в Ермила, заплакав навзрыд:
– Мой галош! Где мой галош?
Тоже согнувшись, разглядывая измаранный безгалошный сапог, он удивился:
– В самом деле… где ж ему быть?..
Качаясь, схватив голову, натягивая на самые уши картуз, Ермил взвыл:
– Где мой галош?!
Давясь смехом, присев перед ним, он с участием произнес:
– Скажите на милость, а ведь была.
Взмахнувши руками, подпрыгнув, разбрызгивая жидкую грязь, Ермил воспрянул, точно из праха восстал:
– Была! Вот именно – бы-ла-а-а!
Он чуть не свалился от этого вопля. Ему так хотелось комедии, уж очень она пришлась кстати, и его едва хватило на то, чтобы с натянутой рассудительностью произнести:
– Должно быть, где-то свалилась.
Хлопнув себя по лбу тяжкой ладонью, сбив на сторону смятый картуз, однако успев, извернувшись винтом, поймать его на лету, Ермил с изумлением протянул:
– Ве-е-ерна-а-а!
Тогда он лукаво спросил:
– А была ли?
Схватив его за руку, по-волчьи цепко вглядываясь в черную грязь, Ермил поволок его в обратную сторону, сердито ворча:
– Была она, да!
Он весело покорился ему и уже не разбирая шлепал по грязи.
Они возвратились к той луже, в которой стояли минут десять назад. Шагая медведем по краю её, беспокойно шаря хитрыми глазками, громко вздыхая, Ермил убежденно шептал:
– Конешно, была, сам покупал.
Он внимательно наблюдал, развлекаясь, угадывая, что готовится какой-то подвох.
Глазки Ермила почти скрылись под взбухшими веками. Бугры зрачков, медленно двигаясь, натягивали воспаленную кожу. Лишь на миг раздвигались узкие щели. Из щелей выглядывала вполне трезвая мужицкая хитрость.
Прикидывая, что бы это мог бы за подвох, на всякий случай решивши быть осторожным, шевеля концом трости перед собой, делая вид, что помогает искать, он ждал с любопытством, когда Ермил отправится вброд за галошей, а тот, мрачно взглянув на широкую лужу, вдруг философски сказал:
– Она там.
Не понимая ещё, но чуя уже, к чему клонится его философия, сгорая от пробудившейся страсти охотника за тайными причинами поступками разных людей, он посоветовал мирно:
– Надо бы поискать.
Ермил сокрушенно вздохнул:
– Придется, Ваня, тебе. У меня жа промокнет сапог!
И выставил, приподняв ногу, грязнейший сапог богатырских размеров, и поглядел с простодушным лукавством, наслаждаясь ловко придуманной штукой.
Игра восхитила, изумила его, потрясла. Он понимал, что, затевая эту игру, Ермил тайно потешался над ним, однако его самолюбие отчего-то молчало. Давясь смехом, прихватив полы шинели, как баба, высоко поднимая каждую ногу, он двинулся в лужу. Зажав под мышкой мешавшую трость, он наклонялся, чиркал спички, оглядывался. Он искал, искал беззаботно и тщательно, не думая больше о том, что его сапоги тоже были чуть не по колено в грязи.
Воздух насыщен был влагой, спички шипели и гасли. Он прятал огонек, держа ладонь козырьком, тогда спичка, сгорев, жгла его кожу. Он дул на обожженные пальцы и вновь невозмутимо искал.
Галоша нашлась у дальнего края. Он прицелился подхватить её концом трости, чтобы рук не марать, но отчего-то стало неловко, он аккуратно взял ей двумя пальцами и вынес с шутливой парадностью, улыбаясь, почтительно кланяясь, причитая:
– Ваше писательство, извольте получить!
Галоша легла под ноги Ермилу, чмокая и сопя, как живая. Ермил тут же проворно попытался напялить её на сапог, от усердия громко шмыгая носом, повелительно крякая:
– Ну, стерва, ну!
Галоша не лезла на мокрый сапог. С презрением взглянув на неё, плюнув в сердцах, Ермил вдруг развернулся, яростно поддал галошу ногой и размашисто двинулся прочь.
