Хотелось загладить вчерашнюю вину перед ним, и он как возможно любезней признался:
– Я с большим удовольствием осмотрел бы вашу столицу, особенно если бы именно вы согласились сопутствовать мне. Отведя сигару несколько вбок, выставив полную грудь, широко улыбаясь, толстяк воскликнул в неподдельном восторге:
– О, мсье Гончаров, я покажу вам Лазенковский дворец!
Он понял, что возможность осмотреть Лазенсковский дворец ему оказали высшую честь, и с почти искренним чувством сказал:
– Почту за честь для себя.
Не уснув ни в одну из ночей, не разгибаясь пять суток, не умывшись ни разу, не чистив зубов, в Варшаве он едва выбрался из желтой кареты. Что делать дальше, он абсолютно не представлял. Занявши номер в отеле, он часа два просидел неподвижно над своим чемоданом. Казалась тяжела даже мысль, что чемодан надо сейчас развязать, извлечь то да сё, разложить, потом сложить, увязать да тщательно помнить потом, сколько белья отдано прачке, да думать, достанет ли денег в чужой стороне, да ехать осматривать этот чертов Лазенковский дворец, как наобещал толстяку, да на вокзал железной дороги плестись, да трястись по чугунке черт знает куда.
Совсем расхотелось в Мариенбад. Если что и смущало, то это неловкость потом объяснять, воротившись домой, как это он пустился прямо в Богемию, однако в Богемию не попал.
Он соображал, как бы понатуральней извернуться из нелепого положения. Представлялась очень соблазнительной мысль заехать в Мариенбад просто так, из приличия, на три денька, да из него пулей в Париж.
Он нехотя поскреб подбородок притупившейся бритвой, выпил чернейшего кофе и лениво выбрел на улицу, надеясь немного размяться, главное же, поискать покоя душе.
Брел он без цели, почти не глядя по сторонам, с удовольствием двигаясь, строго-настрого запрещая размышлять о себе, Бог с ним с хламом и сором, довольно, хватит с него.
Кругом стоял незнакомый, неведомый город. Запутанная, загадочная, неожиданная судьба. То столица обширного государства, грозившего обесчестить и покорить беспечное российское племя, то бесцветное захолустье восточной окраины Французской империи или западной окраины Российской империи, воля ли Божья, прихоть истории, бестолковость поляков, извечная глупость людей?
Эту судьбу ощущал он в обветшалых дворцах, в пестрой смене наречий, в однообразии мундиров и эполет. Эта судьба манила на площади, в улицы, в переулки, чуть не в канавки с грязной водой. Погнавшись за ней, он шаг прибавлял, не спрашивая себя, куда и зачем заспешил.
Огромное летнее солнце слабо алело сквозь пышные тополя Саксонского сада. В тенистых аллеях было тихо, тепло. По аллеям вереницами двигалось варшавское общество, изредка роняя слова, и ему вдруг показалось, что он никуда не уехал, что он на прогулке в Летнем саду.
Из ворот сада он вышел на площадь. Площадь была большой, но пустынной. Он в одиночестве пересек её наискось. Булыжник слабо звенел под каблуками сапог. В углу площади сиротливо торчал обелиск. В рассеянном свете уходящего дня он с трудом разобрал некрупную надпись:
«Полякам, павшим за верность своему государю».
Недоумевая, за верность какому именно из государей пали эти поляки, успевших послужить и саксонским курфюрстам, и французским принцам, и Бонапарту, и русскому императору, он обогнул кирпично-красную тушу ордонанс-гауза и углубился в предместье.
Прохожие попадались всё реже. На их лицах он обнаруживал знакомую однообразную скуку и насмешливо вопрошал, где же деяние, которое патетически воспевал домоправитель княгини Паскевич.
Он долго брел темненькими переулками. Наконец ни души не стало вокруг. Дорогу назад спросить было некого. Он почувствовал, что заблудился в Варшаве, точно в лесу.
Плутая, озираясь по сторонам, он не мог избавиться от впечатления, что он в старом Симбирске, а не в бывшей столице Польского королевства, где поляков одолевает общее благо. Та же тоскливая монотонность, та же осточертевшая неподвижность во всем, тот же сон наяву, та же загадка, которую он не в силах был разгадать.
Ночь наступила. Над головой едва млели далекие звезды. Едва тлели окна домов. Вдалеке раздавался цокот разъезда и протяжный крик часовых.
Он пошел наугад, повернув на звуки подков. Ему чудилось, будто во всем большом городе он остался один. Он боялся голос подать, тем более на помощь позвать, закричать.
Ему стало не по себе. Он не знал, куда должен ехать, куда должен идти. Он остановился и долго стоял неподвижно, пытаясь решить, что ему делать теперь.
Наконец откуда-то сбоку вынырнул свет. Кто-то невидимый осветил его ручным фонарем. Чей-то голос по-польски, потом плохо по-русски спросил, куда его отвести.
Он сказал. Его довели до отеля. В отеле не оказалось горячей воды. Он принял почти холодную ванну и едва добрел до холодной постели. Он уснул, едва лег, и спал сном богатырским, каким спал только в детстве, когда не уставал от забот.
Чуть свет он был на ногах. Любопытство в нем раззуделось. Ощущая себя окрепшим и бодрым, он взял гида, вертевшегося с приниженным взглядом возле конторки портье.
