Гид, тотчас ставший развязным, с затверженным красноречием показал монументы, которых он не любил.
Он хотел видеть живых, а не мертвых, и почти не различал торжественных ликов. Переходя от грантов и бронз к другим гранитам и бронзам, он тайно следил, как медлительно, но всё что-то меняется в нем, словно чем-то дразня.
В отель он воротился перед самым обедом. За общим столом у него внезапно обнаружился аппетит, который он давно потерял. Он так и набросился на еду, однако тут же одернул себя, поднялся в свой номер полуголодным, захотел отдохнуть, прилег на короткий диванчик, должно быть, предназначенный для приема гостей, но ему не спалось.
Желанная праздность томила его. Он поднялся, походил из угла в угол, затем вдоль стены, заляпанной выгоревшими, когда-то золотыми цветами, затем опустился в неуютное кресло.
Ему вдруг показалось, что он не сможет дождаться завтрашнего утра, чтобы отправиться на железную дорогу в Мысловичи.
Даже слова сказать было не с кем, даже не для чего вызвать лакея звонком.
А его душили слова. Он должен был говорить, говорить беспорядочно, много. Ему хотелось рассказать о дороге. Упреки, которыми он себя изводил, укрываясь от соседей в карете, теперь не казались так безнадежны и мрачны. Он как-то иначе видел себя, и непременно надо было понять, что же с ним происходит, кто он, для чего?
Его тянуло к бумаге, к перу. Он схватил свой дорожный прибор. Ему было, в сущности, безразлично, к кому он станет писать. Он только хотел писать долго и много.
Первым отчего-то припомнился Льховский, может быть, потому, что история его душевных тревог могла бы быть молодому человеку полезна. Сам собой получился шутливо-насмешливый тон, привычный ему, когда он изредка заговаривал о себе:
«Вчера вечером приехал я сюда, но в каком положении – Боже мой! Когда я выходил из кареты, случившийся тут жид взглянул, кажется, на меня с состраданием и спросил, не хочу ли я «оголиться». Пять дней – небритый, не мытый – я-то! Подвиг путешествия начался, а сил нет: не знаю, как это я поеду дальше! В карете я страдал от бессонницы, от дурной пищи и от скуки, с примесью боли. Вспомните ваше очень удачное сравнение, Льховский, насчет Прометея и ворона. И тот и другой (то есть сам я) были в одном и том же ящике, и не было выхода из клетки. С одной стороны, жестокие нападения, с другой – терзания, правда, двух или даже одного рода, но зато каких гадких и глупых. Два призрака были неразлучны со мной: один гнался сзади, и, если я переставал слушать его, другой или, пожалуй, он же самый забегал вперед, грозил и насмешливо говорил: помни, я жду, жду, ты ещё не ушел, ты только уехал. Никакой палкой не отделаешься от кулака судьбы…»
Испытывая острейшее удовольствие беспечно болтать на письме, он вдруг придержал разбежавшееся было перо, лишь бы ещё острее почувствовать, как хорошо выводить обыкновенные буквы, складывая из них бесхитростный слова, просто так, единственно ради того, чтобы касаться пером глянцевитой прохладной голубой пахучей бумаги.
Не решаясь по этому отрадному чувству судить, в чью пользу оканчивалась борьба между символическим Прометеем и столь же символическим вороном, он суеверно прятал догадку и жаловался на слабость старческих сил, едва ли не молодея у себя на глазах:
