Под звуки чужой речи, чужих голосов в его душе понемногу всё изменилось. В моложавом угадывалась знакомая хватка. Он не помнил, в ком именно ему встречалась точно такая, однако не в том румяном Лизином женихе, человеке ничтожном, пустом, а в ком-то другом, кто жил в его мыслях давно и редко их покидал.
Он торопливо, жадно искал. Вспышками пролетали Лиза, Тургенев, жених, по но своему недовольному нетерпению он обнаруживал сразу, что это не то и не то, и поспешно отбрасывал их. Ему необходим был кто-то другой. Позабыв сонливую маску, он сидел нахохленный, сердито глядя прямо перед собой.
Пожилой неторопливо разливал по стопкам коньяк. Моложавый с наглым лицом разглядывал кончик сигары.
Становилось душно в купе. И тут вдруг пришло то, что уже приходило. Два проходимца, когда-то некстати оборванные на полуслове, вновь заговорили испуганно, он не помнил, когда и кто оборвал, но помнил, что кого-то черт сунул ему помешать. Теперь проходимцам точно прибавилось крови, красок, тепла. Они сделались ярче, отчетливей зазвучали слова:
– Стало, следствие начнется? – робко спросил Тарантьев. – Вот тут-то, кум, отделаться бы подешевле: ты уж, брат, выручи.
– Какое следствие? Никакого следствия не будет! Генерал было пригрозил выслать из города, да немец-то вступился, Обломова не хочет срамить.
– Что ты, кум! Как гора с плеч! Выпьем! – сказал Тарантьев.
– Выпьем? Из каких это доходов? На твои, что ль?
– А твои? Сегодня, поди, целковых семь забрал?
– Что-о-о! Прощай доходы: что генерал-то сказал, я не договорил.
– А что? – вдруг опять струсив, спросил Тарантьев.
– В отставку велел подать…
Иван Александрович не думал уже, куда, в какую главу вставит этот внезапно воротившийся диалог. Его взволновала эта странная способность фантазии пробуждаться посреди самой глухой безнадежности, вдруг перенеся его в иной мир, к другим мыслям, к иным настроениям, точно бы желая спасти, возвращая надежды, оживляя мечты.
Он представил, как было бы хорошо немного поработать в Мариенбаде. За пером и бумагой он не стал бы скучать. В таком случае он пожил бы там с наслаждением.
Он почти с благодарностью оглядел своих немцев.
Напившись, моложавый с величайшим трудом ловил раскисшими губами кончик сигары. Пожилой, побледнев ещё больше, что-то хладнокровно читал в маленькой затрепанной книжке.
Иван Александрович задавался вопросом, куда же он все-таки едет. В Париже он жил бы с Тургеневым, Мариенбад соблазнял уединением, тишиной. Он представил себе прямую, как палка, улицу Риволи, уютные двухэтажные домики, безмолвный сумрак старых аллей, шум бульваров, вечное молчание гор. Он колебался. Фантазия уже отзвучала. Он воротился в прозаический мир. Неизвестность снова томила его. Прикрывши глаза, он долго сидел неподвижно, решая, уподобляясь древнему стоику, всё, что выпадет, вынести до конца, безропотно отдаться прихотливому течению жизни.
Его занимало это странное состояние его беспокойного духа. Приглядевшись, он вдруг обнаружил, к немалому удивлению, что хандрит, но хандрит не с той едва переносимой, по живому режущей силой, с какой хандрилось на дороге в Варшаву. Хандра точно изменила запах и цвет.
Он бросился анализировать и ту и эту хандру, доискиваясь тайных, не приметных глазу причин, которые привели к столь разительной перемене. Он припомнил дворецкого княгини Паскевич, прогулки по городу, отель без горячей воды и письмо. Он медлительно, осторожно ощупывал и оглядывал настроения, которые возникали в душе. Он прослеживал связь своих мыслей, которые внезапно рождались на том и на этом пути.
Ему нравилось это занятие. Мир и спокойствие понемногу и неприметно воцарялись в душе. Казалось, уже не томилась, не кисла энергия. Он искал сам себя, с головой уходя в это сложное, слишком трудное дело. Забывались горести, истаивала неопределенность желаний.
Что говорить, эта склонность к анализу белы целительней всех дорог и лекарств.
В голове промелькнуло, что дорога в Варшаву чем-то ему помогла, что фантазия наконец пробудилась, однако догадку не удалось удержать. Чем помогла? Отчего?
Бог весть.
Необходимо было отвлечься, освежить свою мысль. Он поднялся покурить у окна.
Река в этом месте стала быстрее и уже. Солнце ласкало бегущие воды умирающим светом. На том берегу потемнели сады. Такой красивой картины он не видел давно. Он любовался солнцем, садами, рекой, уже единственно по привычке ворча про себя, что просторами Волги любоваться много приятней, сам едва ли поверив себе.
Он спохватился, что философу, да ещё во вкусе древнего стоика, не подобает ворчать ни на что, однако в то же мгновенье его хрупкое настроение вновь изменилось. Он ощутил противную паровозную гарь, он расслышал визги сцеплений и железный грохот колес, он обнаружил, что вагон заносило, качало, трясло на ходу, он почувствовал, как трудно твердо стоять на шатком полу, он брезгливо взглянул на дребезжавшее в раме стекло.
Нет, он не любил ухабистых русских дорог, но тут, терзаемый скрипом дерева и визгом железа, он припомнил одну, разукрасив её, точно сказку.
