Он возвращался тогда из Якутска. На нем были пыжиковые чулки и торбасы, волчья кухлянка, доха из шкуры горных козлов, двойной горностаевый малахай и рукавицы из меха песца.
Вокруг расстилалась вековая пустыня. По Ленским крутым берегам теснились крутыми обрывами горы, по маковки занесенные нетронутым снегом. На склонах толпились могучие лиственницы, плотно укрытые белыми шубами. Между заснеженных берегов лежало русло реки, заметенное, ровное, гладкое, как простыня.
На длинных станциях быстро и споро меняли больших лошадей. Сильные сытые кони не стояли на месте. Их еле удерживали здоровенные сибирские мужики, заросшие волосами до самых бровей. Он с удовольствие падал в просторные санки, понизу выложенные медвежьими шкурами. Бородатый ямщик в больших рукавицах, в высокой шапке из соболей взбирался на облучок. Мужики разом отскакивали, отпуская поводья. Кони вихрем выносили на проезженную дорог в русле реки и мчали, не сбавляя ходу, по снежной долине, как птицы, и санки едва колыхались, баюкая в ласковой своей колыбели, по сухому искристому снегу вкусно скрипели полозья, и желтое солнце выкатывалось из-за гор и лесов, и недолго висело над всей этой застывшей в зимнем сне благодатью, и уходило, обагрив чистое небо долгой зарей, и падала чернейшая ночь, а он поглядывал по сторонам или мирно дремал, почти не ощущая движения, и снова глядел, пораженный нежданными чудесами, которые на глазах у него творил неслышно бегущий за санками месяц: то закутанная в саван женщина стояла при дороге на коленях, окруженная заснеженными малютками, то в сонном хороводе тихо плясали загадочные фигуры в наброшенных белых мантильях, похожие на ряженых гостей маскарада, то будто мохнатый медведь молча поднимался на задние лапы, вытягивая передние навстречу летящим коням, то бледные мертвецы, точно выступив из промерзлых гробов, тихо ждали одинокого путника, заманивая к себе белоснежными крыльями, что всё молчало загадочно, непробудно, рождая мечты. Он стряхивал наваждение, поглубже заворачивался в теплый, как печка, мех, плотней надвигал на лоб малахай, и набрякшие веки неслышно смежала сладкая дрёма, и мир царил в спокойной душе, и неслышно валились назад бесконечные версты, которые не хотелось и не было смысла считать.
Поезд завизжал тормозами. Чугун и чугун ударили упругие буфера. Горохом посыпались со ступеней торопливые пассажиры. На их место суетливо бежали другие.
Впрочем, верст за пятьсот до Иркутска он обморозил лицо. Лицо разболелось, распухло. Он не пил, не ел и больше по сторонам не глазел, наказанный, верно, за свой поэтический дар.
Паровоз свистнул железным свистком. Колеса с лязгом и скрежетом покатили по стальной колее.
Да, он правильно сделал, что не пересахарил Штольца…
Зябко дребезжало стекло.
И хорошо, что в Андрее немецкая кровь наполовину разбавлена русской… Чем хорошо?..
Вместо того, чтобы ответить на этот важнейший запрос, он подумал с внезапно вспыхнувшим удивлением, отчего подвернулось ему это имя, когда в рукописи немец повсюду прозывается совершенно германским именем Карл. Может быть, музыка этого нового имени немного смягчала грубое клацанье короткой, как выстрел, фамилии: Штольц…
Навстречу двигались немецкие горы. Паровоз хрипел, усердно карабкаясь на подъем. В прозрачном воздухе тихого вечера расплывался широкий угольный шлейф из трубы.
Ему стало больно и сладко, когда он нечаянно понял, ни с того ни с сего, что Ольга не будет, не может быть похожа на Лизу Толстую, как он хотел, как наметил и собирался ей написать. Ему захотелось, чтобы та женщина ушла и от Штольца, пусть Штольц энергичный и деловой…
Это было бы справедливо?..
Какую женщину не удовлетворит ни тот, ни другой?.. Кто и что её увлечет за собой?.. Каким, по её понятиям, должен быть настоящий мужчина?..
Он в замешательство смотрел на реку. Река потемнела. Тени вагонов и паровоза, неразличимые, не скользили больше по ней. Он подумал, что чем больше он размышлял о романе, тем роман становился загадочней и темней.
Его рот саркастически сжался.
Точно заклятие тяготело над ним. Иногда он даже побаивался вспоминать свой роман, не выходивший из головы. С кем бы он ни столкнулся, что бы ни встретил в пути, мысль, неожиданно тронувшись с места, неизбежно тащила на свет божий роман, роман был повсюду, роман заслонял собой всё, и всё роковым образом превращалось в роман, как будто роман писался не им, а роман сам писался, случайно избрав его своим лоном, и темных загадок, тревожащих тайн становилось в романе только больше день ото дня.
Стемнело совсем. Искры, вылетавшие из высокой трубы, пропадали во тьме. Искры тоже напоминали роман. В романе, как в ночном небе, тоже вспыхивали мгновенными искрами мысли, оставляя после себя неизвестность и мглу.
