К кому уйдет Ольга от Штольца? Каким он окажется, этот другой? Где отыскать у нас человека, который отвечал бы высшим потребностям жизни? Разве сам он мог бы встать на место того, в ком отразилась высшая цель? Разве мог на это непостижимое место подняться мальчик императорской гвардии, старательно подбривающий полоску усишек на верхней губе? Может быть, настоящих героев больше не зарождается в нашей скучной, мещанской, насквозь прозаической жизни? Одни Обломовы, Штольцы, может быть, только и встречаются в ней? А Ольга-то, Ольга! Неужели она только и дышит высшими целями, неужели ей только их подавай? Где же ему такую женщину взять?.. И в таком случае романом заниматься зачем?..
С этими торопливыми, горькими мыслями неприметно прибыл он в Дрезден. Жилистый сухощавый носильщик в форменной черной фуражке, с медной начищенной бляхой на том месте, куда он вешал медаль, привел его в гостиницу «Франкфурт». Лицо хозяина показалось ему добродушным. Иван Александрович спросил себе самый тихий в его владениях номер. Хозяин сам проводил его по крутой лестнице вверх, затем по узкому чистому коридору и торжественно распахнул перед ним бесшумную дверь.
Комнатка в самом деле оказалась уютной. Ниши окон своей глубиной напоминали старинную крепость. Сквозь метровые кирпичные стены не проникало ни звука.
Экая благодать.
Он сказал, оглядевшись:
– Мне нравится.
Рот хозяина растянулся в счастливой улыбке, удовольствием заблестели глаза:
– Весьма рад.
Он не мог пропустить такую улыбку. Захотелось полюбоваться ещё хотя бы одной. Он с интересом спросил:
– Дает ли ваше дело хороший доход?
Вторая улыбка показалась безбрежной:
– О да! Особенно летом. Много русских, надо вам знать, а деньги русские не любят считать.
Он подумал, какой же будет третья улыбка, и с небрежной легкостью сообщил:
– Я тоже русский, но я умею считать, у меня деньги свои.
Третья улыбка была недоверчивой:
– Однако вы говорите как немец!
К своему удивлению, он абсолютно серьезно сказал:
– Друг у меня немец, близкий друг.
Хозяин засмеялся от восхищения:
– О, это сразу видать! Вот почему вы так нравитесь мне! Хорошо! Лишнего я с вас не возьму, как с других, из этой вашей России! Пусть вы будете немец!
Тем временем крепкий белобрысый мальчишка втащил наверх его чемодан.
Ощущая, что в дороге с ним что-то стряслось, он небрежно пнул ногой чемодан, сдвинул несколько набок мягкую круглую шляпу, подбросил трость и перехватил её посредине, собираясь тотчас уйти.
Хозяин одобрил это намерение новой цветущей улыбкой:
– Однако рекомендую воспользоваться услугами гида.
Он засмеялся:
– О нет, я достаточно знаю ваш город.
Хозяин воздел рыжеватые брови:
– Вы уже бывали у нас?
Он всё смеялся:
– Что вы, я только приехал.
Пятая улыбка была непонимающе-хитрой.
Он шагал чуть быстрее обычного. Откровенной жадностью горели глаза. Удовольствие, озорство таились в углах иронически присжатого рта.
В самом деле, в Дрездене он никогда не бывал, однако знал город по книгам, как знал многие страны и города, если в них обнаруживал что-нибудь интересное, замечательное, чего у нас пока нет.
Он не расспрашивал о дороге, точно перелистывал в памяти письма Карамзина. Только на перекрестках, нетерпеливо замедляя шаги, проверял название улицы, чтобы не сбиться с пути.
Всё оказалось на своих привычных местах. Фрауэнкирхе с высотой купола в девяносто пять метров. Придворная церковь в стиле зрелого рококо, со склепами королевской фамилии, с фресками Менгса. Крестовая церковь с колокольней в сто пять, кажется, метров. Королевский замок. Музеи. Дворцы. И снова музеи, памятники, арки, колонны, каменные кружева, фигуры из бронзы, шпили, фонтаны, решетки узорного чугуна. И снова дворцы, музеи и шпили.
Он был доволен, что узнает их с первого взгляда. Их постоянство вполне удовлетворяло его. Стоят, где поставили, похвальное свойство, что говорить. Но он не задерживался. Бог с ними, стоят и стоят. Лишь самые избранные некоторое время не отпускали его от себя, заставляя наслаждаться чеканными формами, разжигая чистую зависть к счастливейшим мастерам, умевшим создавать чудеса для потомства.
С открытым лицом кружил он по этим знакомым неведомым улицам, растерянный, взбудораженный, растроганный и напряженный, всё время ожидая чего-то. Его полная фигура как-то сама собой вдруг стала прямей. Пальцы крепче сжимали щеголеватую трость. Шаг сделался широким и легким. Прежние мысли и прежние чувства затихали и глохли. Он не в состоянии был размышлять.
Манила его Галерея. Он ждал её с нетерпением, но всё обходил и обходил стороной, точно боялся её или желал растянуть ожидание. Он хотел бы тотчас увидеть её, минуя все эти кирхи и фрески, однако сворачивал к каждому торговому заведению, к каждому магазину, к каждой лавчонке, привыкнув количеством и видом товаров определять безошибочно не только богатство, но и духовное состояние нации.
