Это было так хорошо, что именно признанный мастер помог высказать, выплеснуть то, что наболело, нарвало давно, и он с отчаянной радостью продолжал говорить, глядя Ивану Сергеевичу прямо в глаза, как никогда не глядел, ожидая понимания, ещё более ожидая сочувствия:
– Тут вот что надо понять: он славный, умный, проницательный, добрый, как мало кто нынче добр.
Он испугался, что в этом портрете Иван Сергеевич узнает его самого, но от испуга сделалось только приятней и уже совсем не хотелось молчать, и его откровенность становилась безудержной:
– Он мог бы стать украшением нашего мира, порочного, развращенного, жадного до чинов и богатств. Он только ни на что не в силах решиться, и никто не подскажет ему, на что, на какое способен он грандиозное дело, только возьмись за него. Не за наше подлое, бюрократическое, нелепое дело, не за срамное дело наживы, нет, нет и нет, но за высокое, благородное, светлое дело, какое ещё, может быть, и не завелось на земле. Понимаете ли, Тургенев, решительно никого рядом с ним. Он и руки уже опустил, и сам опустился, как выпивоха.
Он доверчиво улыбнулся:
– А я, представьте, люблю его больше, чем брата.
Иван Сергеевич понимающе мотнул большой головой, а но почти выкрикнул, с силой, с недоумением, с болью:
– И не-на-ви-жу его!
Иван Сергеевич согласился спокойно, без удивления:
– У большого художника быть именно так и должно, уж поверьте. У большого художника всё – только ненависть и любовь, и оба чувства сливаются вместе, и бывает невозможно понять, где зримая грань между ними. Эта грань известна только посредственности.
Тогда он в самом главном признался, в том, что было неведомо пока никому:
– Мы страдаем, понимаете, мы оба страдаем, почти от одних и тех же причин. Он беспомощен, я тоже не знаю, чем помочь себе и ему.
Он смотрел на Ивана Сергеевича с ждущим вниманием, начиная догадываться уже про себя, каким образом попробует всё же помочь своему павшему духом герою, однако всё ещё слишком мало веря в себя, мало веря, что сможет помочь, это он-то, привыкший, притерпевшийся решительно ко всему. Он с жадностью льстился надеждой, что вот Тургенев, с его безошибочной, почти шельмовской проницательностью, в одном туманном намеке уловит пока ещё слепую догадку и внезапное совпадение мыслей вдруг всё осветит и поможет ему рискнуть и взорваться застрявшим на одном месте трудом. Он напряженно молчал.
Иван Сергеевич опустил большие колени и весь распрямился, откидываясь к стене, размышляя негромко:
– Штука сложная. Главное – не перехитрить. Тут надобно ждать, ждать терпеливо, как во всех запутанных случаях жизни. Запастись терпением надо, вот что я вам скажу. И тогда решение явится в должное время, когда замысел ваш незримо вызреет в тишине. А вам, я думаю, ждать осталось недолго. Не знаю, отчего я думаю так, но это, по-моему, верно. Чувствую, что именно так. Непременно.
У него закружилась слегка голова, тихонько, и так окрыленно, что он явственно ощущал, как робкая догадка его, набираясь от дружеских уверений силы и воли, росла, прояснялась и крепла. Он смущенно, радостно трепетал, душа улыбалась, проступив на лице, улыбалась неумело, неловко, но улыбалась ясно и хорошо. И вдруг все интриги романа осветились неожиданным светом. Он понял, он увидел, узнал, что самое главное случится в романе, который представился вдруг в почти необъятных размерах, и уже загрезилось ему исполинское, явно хватив через край, и он, поддавшись привычке, свою прекрасную грезу приглушить, придержать, чтобы впоследствии она не разочаровала его. Он знал коварную зыбкость разгоряченной мечты. Перед тем как поверить в неё, мечту хорошо охладить, сотни раз проверить спокойно, есть ли в ней хоть немного реальности, капли две или три. В этом деле Тургенев для него был находкой. Он поспешил с ним поделиться этой, ещё не созревшей, но созревающей мыслью, чтобы тут же, верней удержав и проверив её, узнать настоящую цену счастливой мечте. Он заговорил уверенно, быстро, нетерпеливо дрожа:
– Я дам ему женщину, вот как оно! Я дам ему женщину! Женщина полюбит его! Вы понимаете? Она непременно полюбит его! Он ведь стоит того, чтобы его полюбили, кажется, стоит. Он добрый, ласковый, нежный. У него случая не было, вот в чем вся беда. В нем же нет эгоизма. Разумеется, он неповоротлив, ленив, нерешителен, однако это другое. Она станет любить его глубоко, непритворно, может быть, благодарно, вот как! Может быть, – вы помните Гоголя? – это она шепнет ему вечно зовущее слово “вперед!” Может быть, уведет за собой!
