Отрада округлых вещей полностью

Ближе к вечеру Цвайгль вышел на прогулку вместе с сыновьями. На улице было тепло, страх несколько спал, и он извинился перед ними по всей форме. А потом он сделает им подарки. Он-де растет медленно и скоро достигнет отрочества, пошутил Цвайгль. Феликс реагировал вежливо, Майк — тепло и с облегчением. «Такое больше не повторится», — сказал Цвайгль, честно намереваясь сдержать слово. Теперь это как-то можно было выдерживать. Он осознал, что мальчики тут ни при чем. Из-за решетки подвального окна пробивались какие-то сорняки. Он наигранно-церемонно обошел пучок зеленой травы, лихо выпроставшийся на улицу, и выжидательно оглянулся, но Феликс и Майк обогнали его по проезжей части и не заметили этот клоунский трюк. Они подошли к парку, на краю его стоял киоск, где продавалось много разных сортов мороженого. Со вкусом асаи и ванили, со вкусом тыквенных семечек и алоэ. Нужно просто сосредоточиваться на правильных мыслях, тогда и страх останется в пределах выносимого. В конце концов вероятно наверняка предположительно навсегда. Цвайгль задумался, что бы ему еще съесть ближе к ночи. Как будто, есть еще чизкейк. А запить его последней на сегодня чашкой кофе.

Цвайгль констатировал, что в вечернем воздухе медленно перемещается лихорадочно клубящийся, бурлящий, кружащийся рой комаров. Мимо проехал человек на велосипеде, постукивая запутавшейся в спицах веточкой. Высокие деревья шелестели своими мертвыми радиоприемниками. Откуда-то доносилось посвистывание черных дроздов и какой-то рэп. Так на земле постепенно сгущался мрак, и никому во всем квартале не приходило в голову включить свет! Целые ряды балконов уже висели над головой темные, беспросветные. На детской площадке Майк, раскрасневшийся, раскачивался на гимнастических кольцах. А тем временем в Антарктиде будущее ускользает у нас из рук, просачиваясь между пальцами талой водой, подумал Цвайгль. Он махнул сыну, и перед его внутренним взором предстал тюлень, умирающий на песчаном морском берегу. Что еще выпадет на долю этого маленького человечка, скажем, в две тысячи шестьдесят первом году. Через нейрокомпьютерный интерфейс он будет связан с чем-то, что даже вообразить нельзя. Будет вставать каждое утро и делать на работе что-то никому не понятное. Платить ему будут, как и всем людям в две тысячи шестьдесят первом году, противораковыми наноботами, вводимыми непосредственно в систему кровообращения. Остальное приложится само собой.

Будоражащие часы облегчения. Цвайгль испытывал сильную потребность признать какую-то свою вину. Кое-что подходящее ему вспомнилось. Например, он был виноват в том, что снова безудержно предавался мыслям о самоубийстве. Или в том, что иногда скрывал от мальчиков, что не в силах выйти из квартиры. Если бы он не боялся стать предметом публичного осмеяния, то развесил бы в подъезде фамильные портреты. К тому же, его еще беспокоила мысль о том, что он, может быть, никогда больше не насладится мгновением дежавю. Ведь подобного ощущения он не испытывал уже много лет. Этой длящейся несколько секунд иллюзии, что ты все это однажды уже пережил. Этого знакомого, привычного сияния, обрамляющего предметы и исходящего с их задней, невидимой стороны, этого мысленного кивка, когда ты опускаешь голову в один и тот же миг со всем когда-либо слышанным, этого ощущения уюта, когда у себя между плечами ты словно в укрытии. Возможно, все исправилось бы в одну минуту, если бы в каком-нибудь важном месте его тела вдруг появился рычаг, как у щелкунчика. «Ни у кого зубы не заболели?» — спросил Цвайгль. Младший поднял на него глаза и покачал головой. А Феликс просто стоял, прижав ладонь к животу. Вечно у подростков такой трагический вид. «Ну иди тогда в люди, счастья искать, дурачок», — подумал Цвайгль, глядя на Феликса. Одновременно он почувствовал, какую глупую гримасу скорчил в этот миг сам, вид наверняка получился самый что ни на есть уродливый и безобразный. «Ну, что мы здесь как на ярмарке торчим?» — произнес он громко. А потом, незаметным движением, проверил, застегнута ли у него молния.