«Представь себе, что ты случайно упал на улице в незастывший бетон, понимаешь? Ты провалился в бетон по шею, и он медленно застывает, сжимая твое тело, твои легкие уже не могут расширяться, а прохожие столпились и обмахивают тебя какими-то брошюрками: это, конечно, помогает, но только отчасти». Цвайглю пришлось вдохнуть поглубже, потому что он и в самом деле ощутил по ходу своего рассказа странное стеснение в грудной клетке. Возможно, это действительно конец. Да, страх вернулся. Не надо было идти… Это было не… О, Боже мой. Страх сделался невыносимым. Майк все это время мужественно его слушал. «Мне позвонить?» — предложил он. «Нет, — отказался Цвайгль, — скорая мне не поможет. Вообще ничем. Я же повсюду ношу свой страх с собой. Вот представь себе, что тебя заключили в воздухонепроницаемую камеру, понимаешь? И ты замечаешь, что уже дышишь с трудом. И что вот-вот потеряешь сознание. Но пол весь утыкан копьями, и если ты упадешь, они тебя пронзят. И тут открывается дверь, и кто-то приносит тебе в камеру молочный кекс и говорит: “Вот, возьми, подкрепись немножко”. Вот так я себя и чувствую, каждый день, каждую секунду. Не понимаю, почему никто этого не осознает». Когда Майк сидел на диване, ноги у него даже не доставали до пола. Мальчик беспокойно ерзал, вероятно, ему хотелось уйти играть в игры на мобильном телефоне, но он старался этого не показывать. Феликс уединился у себя в комнате, отгородившись от всего. «А что если тот, кто принес кекс, откроет дверь? — вдруг предположил Майк. — Тогда можно будет выйти вместе с ним». Цвайгль внимательно выслушал, кивнул. Гм. Хорошо. Что можно на это ответить? Он кивнул еще раз. «Окей», — сказал он. «Да, очень хорошо. Ты решил проблему. Просто как следует подумав». Мальчик с надеждой поглядел на Цвайгля. «Тогда у твоего папы отныне тоже не будет приступов страха». Сын по-прежнему глядел на него с надеждой, и постепенно его даже охватывал восторг. «Ну, просто здорово. Проблема решена, раз и навсегда». А, вот теперь он заметил. Цвайглю для этого пришлось говорить наигранно, преувеличенно-оптимистическим тоном.
«Представь себе, что ты родился без шкуры, и так рождаешься снова и снова, день за днем, и так вечно». Цвайгль кормил кота, чувствуя, какие гнусные гримасы при этом корчит, по очереди придавая лицу все выражения, какие неизменно принимал, пытаясь совладать с собой, что за шутовство, паясничанье какое-то. «С ума сойти, как хорошо», — сказал он. Кот сосредоточенно лизал заливное. Цвайгль оставил его в одиночестве и прошелся по квартире. Проверил, хорошо ли закрыты окна и двери. В углах и в тени за шкафами таились всякие существа; он дал им понять, что он на посту. Рано или поздно его все равно зверски убьют. Перед барометром с двумя безмолвными танцующими фигурами, который вот уже много лет висел все на том же месте рядом с ключами от входной двери, он задержался подольше. Ему вспомнилась одна из учительниц Майка, которую он ненавидел до глубины души. Хорошо бы заточить ее в барометре, на целую вечность. А потом поджечь. И наблюдать, как она медленно вращается по кругу, прижав указательный палец к макушке. И все это под «Атценбругские танцы» Шуберта. Хочу быть убийцей, одержимым буйной, неистовой яростью, где-нибудь на Крайнем Севере, лучше всего на полюсе, в совершенном одиночестве. Броситься с пулеметом в руках, устремившись к белому горизонту, бежать и бежать без устали, издавая непристойные звуки, наподобие исторгающихся газов.
Бреясь в ванной, он пытался произнести алфавит наоборот, от конца к началу. При этом смотреть прямо перед собой и делать как можно меньше машинальных гримас. Это было дьявольски трудно! То и дело приходилось плутовать и перечислять буквы алфавита до нужного места сначала в обычном порядке, а уж потом отступать на шаг назад. Жалкая картина. Другие засовывают себе в уши гальку, чтобы не потерять равновесие. В далеких монастырях, затерянных где-то в горах, есть священники, которые, быть может, владеют этой тайной. Ну, и как все это выдержать? — тут за спиной у Цвайгля вдруг распахнулась дверь. «Ах, — выдохнул он, намеренно бросив бритвенный станок в раковину, — Jesus fuck, не подкрадывайся так тихо!» Феликс стоял, прижав руку к животу. «Со мной что-то не так», — сказал он. «О», — произнес Цвайгль и обернулся. Ему стало плохо от мороженого? Цвайгль призвал себя к порядку, принял позу, приличествующую взрослому, и спросил: «Тебя тошнит?..» Мальчик покачал головой и сделал какой-то неопределенный жест, который… О. Он далеко отвел мизинец. И медленно наклонился вперед. «В груди такой жар, и сердце бьется быстро-быстро…»
