– Вы просто не можете соизмерить масштабы внутренних намерений с масштабами внешних возможностей, – заключил Пруст.
– Как знать, – тихо ответил Ларионов. – Но вы правы – нельзя скрыться от неизбежного. Я должен как-то идти вперед. Мне надо подумать, – закончил он, размышляя о чем-то своем.
– И, как врач, смею вам рекомендовать побольше бывать на свежем воздухе и общаться с людьми, – с улыбкой сказал Пруст, наклонив вниз голову и глядя поверх очков на Ларионова, как он это делал всегда, когда резюмировал эпикриз.
– Я это учту, – ухмыльнулся Ларионов.
Пруст покинул Ларионова сразу после обеда. Надев шляпу, он вышел на крыльцо и оглядел бараки. Он был рад, что вскоре окажется в Сухом овраге, в больнице, и сочувствовал Ларионову, вынужденному жить в лагпункте, решая его проблемы и свои внутренние противоречия. Пруст думал о том, как славно было видеть такого человека в этой системе насилия и как хорошо было то, что Ларионов не понимал пока всей значимости своих дел. Именно это и было важно для его развития.
Ларионов, оставшись один, долго еще бродил по избе, изредка выглядывая в окно. Заметив Веру, быстро проходившую мимо его дома, он отпрянул, и сердце его заколотилось. Он смотрел ей вслед, видел, как она подошла к бараку и остановилась, энергично разговаривая с Валькой.
Валька просила у Веры прощения за то, что нагрубила ей утром, а Вера лишь качала головой и в конце обняла Вальку. Ларионов почувствовал волнение. Он с ужасом думал о том, как должна быть разочарована Вера, наверняка зная о его запое.
В дом вбежал Касымов.
– Товарищ майор, – позвал он, – музыкальные инструменты привезли! Привести Биссер?
Ларионов вышел из спальни.
– Уже? А где она?
– В клубе, репетируют что-то.
– Позови, пусть все везут в клуб. И Губиной скажи, чтобы проследила.
Касымов кивнул и убежал к воротам. Из окна Ларионов видел, как въехал грузовик с инструментами, и Паздеев в причудливой позе старался удержать пианино и ударники одновременно, забравшись в кузов и стуча по кабине Пузенко. Инесса Павловна семенила к бараку, из которого вскоре вышла с Верой. Они весело побежали за грузовиком.
– Забыл доложить, – вдруг снова появился Касымов. – С утра новеньких привезут.
Ларионов кивнул и попросил Касымова не тревожить его сегодня без надобности.
За шесть месяцев в лагпункт прибыло более трехсот новых заключенных. Так что места убитых на плацу зэков долго не пустовали. Завтра приходил новый обоз, и Ларионов вспомнил, что даже не просмотрел их дела. Хотя это уже не имело никакого смысла. Он был уверен, что информация в делах не имела почти ничего общего с истинным положением. Он читал дела уголовников, но лишь поверхностно просматривал дела политзаключенных. Ему было стыдно за НКВД.
Он почему-то вспомнил лицо Сталина, любовавшегося своими цитрусовыми деревцами в лимоннике «Ближней дачи». Ларионов все никак не мог уложить в голове, как можно быть таким нежным садовником, так любить лимонные деревца и так просто потом подписывать приговоры тысячам, а может, уже миллионам людей. В этом было нечто непостижимое обычному человеческому разуму и что-то противное природе.
Ларионов присел на тахту в своей спальне и долго смотрел в пол. Вопреки собственной воле он нуждался в алкоголе. И не сдержался и взял все-таки бутылку с кухни, а потом закрылся в комнате.
Пузенко подъехал к клубу, и заключенные женщины весело суетились в предвкушении, а мужики уже открывали грузовик, чтобы вытащить инструменты. Больше всех размахивал руками и командовал Фимка.
Инесса Павловна казалась непривычно возбужденной.
– Дорогая, – она сжимала руку Веры, – какая прелесть! Представляешь, у нас есть теперь настоящие музыкальные инструменты! Неужели я смогу коснуться клавиш?..
Вера подумала про Ларионова. Ведь это он, должно быть, добился, чтобы в лагпункт дали инструменты. Ее сердце переполнилось гордостью, и она тихо стояла в стороне.
– Верочка, отчего ты такая? – Инесса Павловна заглянула Вере в глаза. – Нам надо поблагодарить Григория Александровича.
Вера искоса посмотрела на нее.
– Но он не выходит, – сказала она немного нервно.
– Так давай пойдем к нему. Клава! – позвала Биссер. – Клава, давай пойдем к Ларионову и поблагодарим его сейчас же.
Клавка подошла и лениво пожала плечами.
– Ты против? – удивилась Инесса Павловна.
– Может, потом, – протянула неохотно Клавка. – Я думаю, он сейчас нашему приходу не обрадуется.
– Почему же? – не выдержала Вера. – Потому что ты так же, как и все, считаешь, что это я виновата в том, что он не выходит. Не хочет видеть меня! Осуждает!
– Я не хотела…
– Ну и пусть! Пусть! – воскликнула Вера. – Мне все равно, что вы все думаете!
Она быстро направилась вглубь лагеря, не желая идти в барак.
– Что все это значит? – раздосадованно спросила Инесса Павловна Клавку. – Что происходит?
Клавка махнула рукой.
– Все то же. – Она вытащила махорку, кусок газеты и стала скручивать себе козью ножку. – Психанула! И я тоже хороша… Я ничего такого не хотела сказать.
– Но что же с Ларионовым? – настаивала Инесса Павловна.
