Ларионов мотал головой, не в силах думать о своем повышении. Он принялся рассказывать Вере о своем путешествии в поезде. И как он познакомился с Лукичом, и своих мыслях о народе, и о Дуняше, и о Гречихине, и о поезде с заключенными, но не чтобы выставить себя, а чтобы рассказать ей о том, как он увидел людей – народ, с которым раньше себя не отождествлял. Он рассказывал Вере о своих переживаниях и мыслях и о том, как сошел с поезда, чтобы побывать в родной деревне. Вера жадно слушала его, и на лице ее возникала то улыбка, то жалость к нему, то горечь, то надежда.
– Я говорил с Лукичом всю ночь, – продолжал Ларионов. – Не знаю, смог бы я найти бо́льшую мудрость, совещаясь о своих главных вопросах жизни с правителями мира сего. Но он говорил так просто и ясно, не щадя меня, но и не желая уязвить, что я чувствовал, что на меня сошло какое-то откровение.
– Но что же за главные вопросы своей жизни вы с ним отважились обсудить? – серьезно спросила Вера. – Возможно, его доброта стала причиной…
– В этом все и дело, – перебил ее Ларионов, ощущая волнение, которое нарастало, чем больше он готовился сказать Вере правду о себе. – У тебя никогда не возникало внутренней борьбы, когда часть тебя хочет во что бы то ни стало сказать все как есть, а другая мучится страхами и сомнениями?
Вера с грустью смотрела на него, понимая, о чем он говорил. Она как раз всегда, и особенно в последнее время после встречи с ним, знала именно эту внутреннюю борьбу.
– Разве вам не все равно, каков исход? Возможно, правда все же лучше, – сказала она неуверенно. – Правда очищает.
– Я тоже так думаю, – усмехнулся Ларионов. – Правда очищает. Но все же ею страшно делиться… потому что, как выяснилось, мне не все равно, каков исход. – Он пристально посмотрел на нее, и Вера снова не смогла выдержать его взгляда.
Она хотела, но не могла, потому что понимала: этот разговор касался их отношений. Неужели он все еще ждал от нее презрения? Вера решилась взглянуть на него.
Он казался спокойным, но в глазах его металась грусть.
– Знаешь, Верочка, когда я был дома у бабы Маруси – она знала меня и моих родителей еще до всего, что случилось с нашей семьей, – она сказала мне, что я был усыновлен ими, – беспристрастно сказал Ларионов.
Вера распрямилась. Ларионов достал из кармана галифе фотографию и протянул ей.
– Это мои приемные родители – все, что осталось от них…
– Как же так?! – Она невольно схватила Ларионова за рукав. – И вы так спокойно говорите об этом?
– Вера, – вздохнул Ларионов, – я был ошарашен, поверь. Напился как дурак, ходил по окрестностям, не мог найти себе места. И там я был один. Я не мог даже ни с кем поговорить.
Вера опустила глаза.
– Она потом сказала, чей я был сын.
– Господи…
– Да, я был сыном генерала царской армии. Родители умерли, и меня взяли на воспитание их родственники.
Ларионов видел, как все округлялись глаза Веры. Она смотрела на старое фото и думала, как больно ему было столкновение с прошлым.
– Не волнуйся, я пережил это. И, как ни странно, эти мысли меньше всего заботили меня на пути в Москву. Я понимал уже, почему я был определен в лагпункт и почему мне отказали в обучении в академии. Я – сын монархиста. – Ларионов усмехнулся и сжал руку Веры, как бы говоря ей, что это его совершенно больше не волновало.
Вера не отняла руки. Ей казалось невероятным, что с этим знанием Ларионов ехал в НКВД, понимая все возможные последствия.
– Я ведь знал, что на меня написали донос в лагпункте, – продолжал он. – Это был, конечно, Грязлов. Но я в любом случае не мог не ехать – на карту было поставлено слишком многое, – тихо произнес он.
Вера вздрогнула. Она знала это уже давно – Ларионов пекся о ней. Он хотел ее обезопасить. Ей было совестно от сознания того, что она в прошлом наговорила ему, как и ему неловко от того, как разнузданно он вел себя с ней поначалу.
– На Лубянке меня пригласил Берия.
Лицо Веры теперь уже совсем выражало ужас.
– Но понимаешь, Верочка, события не имеют никакого смысла, если ты не знаешь, что думал и чувствовал в этот момент человек. Ты не поверишь, но мне не было страшно. Я только беспрестанно думал о том, как ужасно все может теперь обернуться для моих людей тут. – Ларионов помолчал. – Нет, даже не об этом. В какой-то миг я стал думать лишь о том, что все это – маскарад.
– Маскарад? – вымолвила Вера, не понимая его теперь.
– Да. – Ларионов криво улыбнулся. – Игра для тех, кто там. А для нас это – жизнь. Я увидел совершенную вероятность.
– Как это?
– Ничего, или почти ничего, не происходило с расчетом. Я понял, конечно, что определенные люди были ликвидированы вполне осмысленно. Но большинство – такие, как твой отец, Алешка, ты, остальные, – пострадали совершенно случайно.
Вера смотрела на Ларионова, не совсем еще осознавая то, что он пытался донести. Ларионов заметил ее замешательство.
– Верочка, ты когда-нибудь наблюдала сенокос? – спросил он.
– Конечно, – пожала плечами Вера.
– Разве когда косари косят траву, они разделяют цветочки от травки, одну травку от другой?
