Он вел лошадь Веры по крутой тропинке. С правой стороны тропинки вверх вырастал отвес стены холма, поросший травами и цветами, а с левой оставался овраг, из которого они поднимались. Все чаще встречались пихты и осины, смешанные с соснами; в некоторых местах у дороги виднелись кусты рябины. По деревьям наперегонки скакали белки: иногда они выбегали на дорогу, смотрели с любопытством на Ларионова и Веру и быстро исчезали в чаще.
– Мне все кажется совершенно необъятным после зоны, – улыбнулась Вера.
Ларионов бросил на нее быстрый взгляд, но ничего не ответил. Он уже думал о том, что ей скажет, и постоянно чувствовал стыд. Он не хотел его испытывать, потому что в этом было что-то жалкое. Но эти разрушительные чувства возникали сами: стыд за свое увечье, за свое прошлое и настоящее, за запои, стыд за то, что его произвели в комиссары… Ему казалось, что Вера испытывала к нему жалость, смешанную с недоверием, и это было для него как для мужчины мучительно, в особенности оттого, что он продолжал при этом ее желать. Чем больше он старался воздерживаться от близости с Верой, тем сильнее стремился к ней. Он боялся теперь выказать Вере свое влечение, чтобы не разрушить хотя бы их зародившуюся дружбу, и носил в себе все чувства, возникающие на протяжении дня.
Эти переживания он прятал так глубоко от всех и даже от себя, что со стороны лицо его порой казалось озабоченным, напряженным или суровым. Постоянный контроль над собой выматывал его. Вера замечала в нем эти странности, но из-за его скрытности не была уверена, в чем действительная причина его напряжения. Даже теперь, когда Ларионов спешивал Веру, он чувствовал досаду оттого, что не мог отделаться от желания трогать ее.
Они поднимались на утес пешком. Ларионов шел впереди, а Вера позади.
– Верочка, еще немного, – подбадривал ее он. – Дорожка тут немного каменистая – не иди слишком близко к лошадкам.
Вскоре они достигли вершины, и Ларионов привязал лошадей к осине. Вера увидела под собой бескрайнюю даль: утонувшие в летней дымке макушки сосен и стройных сибирских пихт, изгиб каменистой речушки, блестевшей местами, и вдали – холмы.
Ларионов взял ее за руку и подвел к самому краю утеса. Вера чувствовала, как сердце ее замирает от ощущения почти болезненной красоты и разрывающей душу свободы. Ларионов не мог отвести от нее глаз. Он держал ее руку.
– Верочка, тебе нравится? – спросил он вкрадчиво.
– Нравится?! – Вера не могла найти слов. – Да это просто невозможно как чудесно! Неужели я все это время жила здесь, не зная о такой красоте! Вот как вы влюбились в Сибирь! – Вера улыбнулась, и Ларионову на мгновение показалось, что он видит прежнюю Веру, светящуюся и счастливую, готовую доверять и любить.
– Я люблю приезжать сюда, – сказал он, устремив взгляд вдаль. – Однажды еще в начале назначения я решил исследовать эти края и забрел на этот утес. Я иногда сидел здесь по несколько часов. – Он посмотрел на Веру. – Но прежде мне было не так хорошо. Я хотел разделить эту радость с тобой. Многие не понимают, не знают Сибири, боятся ее из-за суровости природы, – улыбнулся он. – Поэтому не могут ее полюбить. А я полюбил, – добавил он, помолчав. – И я стремился сюда поскорее вернуться.
Они сели близко к краю утеса – Вера, поджав ноги по-турецки, в своей привычной позе, натянув на колени подол платья; Ларионов – рядом с ней, но не слишком близко, чтобы не беспокоить ее.
– Расскажите мне про семью, – попросила вдруг Вера. – Может, Петр что-то говорил о них.
Ларионов обнял колено и смотрел на Веру, она ему казалась счастливее обычного.
– Твоя матушка, Алина Аркадьевна, – начал Ларионов, – и Кира живут теперь на Арбате, у Ясюнинской.
– У тети Ксении, я знаю из писем! – радостно закивала Вера. – Я так ее люблю!
– С ними и Степанида… Вера, – вдруг немного нетерпеливо сказал Ларионов, – мне необходимо поговорить с тобой.
Вера повернулась к нему.
– Да, я тоже хотела, чтобы вы рассказали мне о своей поездке… но не решалась спросить. Я пыталась увидеться с вами, но… вы не выходили.
– Верочка, все же теперь хорошо, – поспешно сказал Ларионов, чувствуя, как краснеет. – Я тоже хотел поговорить – и о многом. Впрочем, я знаю, что тебе не до меня. Но все же я хочу поделиться именно с тобой, – произнес он скомканно.
Вера пристально смотрела на него. Он был теперь уверен, что ей не было до него дела. Но кто был ей на самом деле ближе? Вера вздохнула. Она чувствовала сердцем, что именно Ларионов был всегда ей ближе остальных, даже ближе ее семьи. Это знание давалось ей непросто. Но как же она могла себе беспрестанно лгать?
– Мне есть до вас дело, почему же, – сказала она тихо. – Мне бы не хотелось, чтобы вы пострадали.
