– Вы хотите сказать, что возможно просто уничтожать людей без явных на то причин? – Вера почувствовала проступающие слезы.
– Я знал, что огорчу тебя, – сказал Ларионов осторожно. – Но это именно так. Движимые страхом и паранойей, люди стали без разбора косить таких же людей, как сенокосы косят траву, Вера.
– Но это же чудовищно! Это преступление!
Ларионов усмехнулся.
– Я тоже так думаю, – сказал он. – Знаешь, что сказал мне как-то один каторжник? «Если в стране правду можно говорить только шепотом, значит, страну захватил враг» [60]. Вот только я оказался частью этой системы. Я для многих являюсь таким врагом, – произнес он, и Вера вспыхнула. – И потому мне нестерпимо было в Москве. Я понял это окончательно, когда любовался лимонными деревцами.
– Лимонными деревцами? – повторила Вера.
– Да. – Ларионов смотрел на нее с нежностью и тоской. – Товарищ Сталин показывал мне их с гордостью – аккуратные, ухоженные лимонные деревца на его даче в Кунцево.
– Вы видели Сталина?!
– Видел, – ответил спокойно Ларионов. – Берия заставил меня ужинать в его доме.
– Заставил? – Вера съежилась. – Да, да, я понимаю. И что же было потом?
– Ничего, – вдруг сказал Ларионов. – Я понял, как работает механизм. Я не понял до конца, почему с нашей страной это приключилось, но я хотел бы понять. Это понимание – как будто начало избавления…
– Но что же делать теперь? Кажется, что сделать ничего нельзя – вокруг словно летят снаряды, рвутся бомбы…
Ларионов вздохнул и долго смотрел вдаль, формулируя будто бы какое-то решение.
– Нет, сейчас – ничего, – промолвил он. – Сейчас мы переходим брод, и на переправу может уйти вся наша жизнь. Но мне кажется, я понял, что необходимо для избежания когда-либо еще такой беды, потом – в будущем.
– Что же это? – Вера ждала его заключения.
Ларионов посмотрел на нее задумчиво и серьезно.
– Никогда больше не допускать во власть таких, как я, – сказал он.
Вера блуждала по его лицу глазами, полными вопросов.
– Вы не участвовали в создании этой системы, не сажали и не расстреливали людей… Вы сейчас наговариваете на себя.
– Ты не понимаешь, – оживился Ларионов. – Моя личная непричастность к расправам – это частность, лишь доказывающая закономерность, Вера. – Он немного помолчал. – Пойми, страной не должны управлять люди в погонах. Любой страной. Иначе не погоны начинают служить народу, а народ им.
Вера до сего дня не осознавала, насколько мучили эти вопросы Ларионова. Его вывод был потрясением для нее. Она прежде никогда не задумывалась, что траектория развития государства и род деятельности ее руководителей могут быть плотно связаны. Хотя это могло показаться очевидным. Ее потрясла не столько очевидность зависимости образа мышления человека от его привычек, сколько уверенность и категоричность Ларионова именно относительно людей его рода службы.
– Но люди в погонах имеют и функцию защиты, – прошептала она.
– Во власти наступает момент, когда защищать приходится саму власть, – сказал Ларионов. – И тогда делать это человек будет сообразно своим повадкам. А люди в погонах готовятся не только к обороне, но и к нападению, и к силовому решению любого вопроса. И в арсенале у нас не только доводы и убеждения, суды и законы, но и нагайка, браслеты и ствол…
Вера с тревогой думала, как он дошел до этих выводов.
– Но всякий правитель опирается на армию и флот, у всякого государства есть милиция и разведка, охрана и прочее, – возразила она.
– Но не всякое государство готово пожертвовать судом присяжных, верховенством закона и жизнью людей, чтобы обратить штыки против этого народа во имя выживания системы, – уныло сказал Ларионов, понимая, что Вера, хоть и стала сама жертвой этой самой власти, не осознает всех могучих связей внутри этой системы, которые долго обдумывал он. – С нашим незрелым народом, угнетаемым веками, любой человек в погонах узурпирует власть и никогда не отпустит ее по доброй воле. Мундиры в главных креслах – опасный пережиток времени.
Вера плохо понимала его. Она подумала, что Ларионов слишком устал от работы в лагпункте и ищет причины своих собственных бед в устройстве государства. Многое из сказанного им казалось продуманным. Она доверяла его уму и опыту, но категоричность относила на счет его собственных проблем и травм и всецело принять не могла.
Ларионов взглянул на Веру, словно чувствуя ее сомнения. Она была еще слишком молода; в ее трагической судьбе заключенной лагеря, при всей ненависти Веры к инквизиторам ее семьи, ей все еще виделась ошибка системы, а не системная ошибка. Ошибка была для нее исключением, а не правилом.
– Все это – тревожные мысли, – произнесла она. – Не скрою, я многого не понимаю и не знаю… Но все же вы вернулись очень подавленным. В этом есть еще что-то личное?
Ларионов посмотрел на нее испытующе.
– Да, – сказал он, – мне дали комиссара…
Вера почему-то ощутила, как одновременно к глазам ее прилили слезы и волосы встали дыбом по всему телу.
