– Вовсе нет, – сказал Ларионов, разглядывая ее сквозь дым. – Я принял твои правила и прошу принять мои. Три раза в неделю мы будем уезжать из зоны, и я обучу тебя стрелять.
– Два раза. А зачем? – торопливо добавила она.
Ларионов засмеялся.
– Откуда в тебе это сутяжничество? Девушка из приличной семьи, а торгуется, как на Привозе.
Вера пожала плечами, усаживаясь на подоконник.
– Откуда мне знать. На зоне я многому научилась. И не без вашей помощи, – язвительно заметила она.
Ларионов быстро опустил глаза. Он подумал, как сильно изменилась Вера за эти месяцы. Она научилась выживать и расцвела…
– Два раза меня устроит, – вдруг сказал он тихо.
– Но зачем вы хотите обучить меня стрелять? – не понимала Вера.
– Пригодится, – сказал быстро Ларионов. – Прошу мне доверять.
– А вы взамен освободите от работ на делянке Мартынова, – настойчиво проговорила Вера.
– Два раза в неделю – наши встречи. И он пополняет ряды бездельников, – отрезал Ларионов.
– Он действительно талантлив… – не унималась Вера.
– Довольно говорить об этом художнике, иначе ему придется расстаться с ухом, – сказал Ларионов, все еще улыбаясь. – Поговорим о тебе.
– Обо мне? – Вера опешила. – И вообще, вы обещали мне что-то интересное…
– Ты хотела посмотреть луга на нашей стороне оврага, – сказал он неуверенно. – Или уже передумала?
Вера наклонила голову.
– Нет, я была бы рада, правда.
Ларионов оживился, но она чувствовала, что он немного стеснен.
– Вот. – Ларионов открыл шкафчик внизу стола и вытащил оттуда какие-то вещи. – В этом будет удобнее кататься.
Вера прикрыла рот рукой и улыбнулась.
– Что это?
– Взгляни сама, – сказал Ларионов.
Вера развернула вещи. Там были брюки-галифе, только маленькие, сшитые для нее, и белая рубашка – длинная, свободная в рукавах, простая, но из хорошей конопли. И сапоги.
– Откуда?..
Ларионов покраснел.
– Наш портной Яша сшил. Я попросил его, и он сшил. Евреи хороши не только в искусстве, как всем известно.
– Я даже не знаю, что сказать. – Вера опустила глаза.
– Ничего не говори, Верочка, – сказал приглушенно Ларионов. – Поедем просто завтра кататься.
– Завтра? – засуетилась Вера, которой очень этого хотелось, но она подспудно почувствовала исходящий от Ларионова напор: он сам не осознавал, что привязывает ее.
– Когда ты только пожелаешь, – сник Ларионов. – Если пожелаешь. Но я бы этого очень хотел, не скрою.
– Я поеду, – спокойно сказала она. – Я тоже этого хочу. Давайте поедем завтра. К чему откладывать? Все равно мы условились встречаться два раза в неделю.
– Ты уверена? – спросил Ларионов с досадой, чувствуя, как Вера немного замешкалась. – Я бы не хотел тяготить тебя.
– Вы меня ничуть не тяготите, – вспыхнула она.
– Я надеюсь. Тогда поедем снова с утра – до жары. У тебя прошли ножки? – улыбнулся он.
– Я вполне готова, прекратите относиться ко мне, как к ребенку! – бросила она небрежно, закатив глаза. – Вам нужны рисунки?
– Я бы оставил их себе, если ты не против. И ты неправа, – добавил он. – Я не отношусь к тебе, как к ребенку, хотя есть и такой соблазн.
Вера засмеялась и пошла в барак. Она была счастлива.
Ну и пусть, что он привязывает ее к себе. Как долго это продлится? Скоро он уедет навсегда, а ей еще четыре года жить в лагпункте.
Вера проглотила слезы. Разве можно теперь, когда все дорогое сердцу потеряно, жалеть о чем-либо? Именно теперь, казалось Вере, и надо дышать полной грудью. Но в одном Вера была уверена: она не позволит Ларионову приблизиться настолько, насколько он хотел. Им не суждено разделить жизнь, и она должна оставаться недосягаемой для него.
В этой попытке защитить свою душу от страданий Вера не замечала, как стала защищать свое тело. Словно нашлось оправдание, почему душа ее могла быть открыта для Ларионова, а тело недоступно. И в этом было отмщение.
Вера никак не могла заснуть той ночью и все ворочалась. Ее одолевали противоречивые мысли. Она улыбалась, вспоминая их разговор; потом внезапно замирала от тоски при мысли об этом бессознательно придуманном ею возмездии. Она не желала нарочно мучить Ларионова. Но своим запретом сближения обрекала его на мучения. Так за что же она наказывала его?
Вера не без отчаяния признавалась себе, что ее по-прежнему жгла боль от предательства Ларионова в том, двадцать седьмом году. Она до сих пор не могла вспоминать то время без слез. Он покинул ее навсегда, хотя знал, что она любила его. Не мог не знать! Значит, сам не любил. Можно ли было объяснить или описать ту боль, которая пронзала ее каждый раз от этой мысли? Но разве могла она винить и наказывать его за нелюбовь? Нет, не это было причиной непроходящей травмы.
