Ларионов долго смотрел вслед Кузьмичу, в который раз поражаясь мудрости простых людей, окружавших его. Ночь была теплая и лунная. Он глубоко вдыхал ароматный воздух, чувствуя особенную любовь к таким природным людям и понимая теперь всей душой тепло, которое испытывала к ним Вера.
Он долго читал «Сон в летнюю ночь», выпивая понемногу коньяка. Ему, как ни странно, не хотелось много пить в этот вечер. Да и утром он не желал выезжать с Верой пьяным. Он думал о ней. Смотрел на ее портрет, представлял ее с припухшими веками и раздутым носом и чувствовал приливы нежности, от которых ему нестерпимо хотелось поскорее увидеть ее. Ему хотелось приласкать и вобрать ее всю. Он принуждал себя не думать об этом, но фантазии приносили ему столько удовольствия, что он вскоре перестал останавливать себя.
Утром он проснулся от непрерывного стука в дверь. Это был Кузьмич. Ларионов помылся, тщательно выбрил лицо, оделся и перед выходом глотнул немного коньяку для смелости.
Вера уже ждала его у ворот. Она была в бриджах и рубахе, заправленной кое-как за пояс. Ларионов старался не смотреть на нее слишком пристально.
– Вы проспали! – пожурила его Вера. Ромашка крутилась под ней.
Ларионов заметил, когда уже вскочил на лошадь, что под рубашкой на ней не было белья. Он почувствовал, как его накрыло жаркой волной. Зачем она так вела себя? Он ехал в молчании, обескураженный смелостью Веры или ее безотчетностью.
– Вы плохо спали? – спрашивала она. – Вы какой-то грустный. Как здорово выезжать в бриджах!
Ларионов вздрогнул.
– Я действительно мало спал, – признался он. – Не мог оторваться от Шекспира.
– Правда?! – воскликнула Вера. – Вам понравилось?
– Да, я был сильно увлечен… – промолвил он, покраснев.
– Поедем быстрее, – попросила Вера и пришпорила Ромашку.
Они скакали вдоль дороги, а потом свернули вправо. Вскоре они выехали на луг. Вера любила русские луга с их травами и бурьяном, выраставшими до пояса; неброскими, блеклыми, но создающими особое настроение мира и покоя цветами, которые так перекликались с ее собственным представлением о красоте. Она всегда была связана с природой – ее тянуло к земле, к ее простым, но богатым дарам, к ее запаху и силе.
Вера замедлила ход лошади и ехала в задумчивости. Она вспоминала, как Ларионов катал ее на даче и как они собирали цветы в полях, и он беспрестанно смотрел на нее с радостью, восхищением и надеждой. Она не знала, что он тоже вспоминал о том дне – и не раз, и даже сейчас тоже думал об их первой встрече.
– Я хочу показать тебе кое-что, – сказал вдруг Ларионов оживленно. – Поедем к той опушке. – Он показал направление рукой.
– А что там?
– Там стоит вековой дуб.
– Я никогда тут не видела дубов, – заметила Вера.
– А они тут не растут, Верочка, – ответил Ларионов. – Его посадили. Но, видимо, лет двести назад. Какой-то чудак решил увековечить память о себе.
– Интересно, что он чувствовал, что думал? – улыбнулась Вера.
– Боюсь, мы этого не узнаем. Я могу лишь сказать, что думаю и чувствую я. – Ларионов пришпорил лошадь.
– И что?
– Ну, например, я думаю, что тебе ужасно бы пошла форма, – улыбнулся он.
– Никогда! Слышите? Никогда я не надену форму! – крикнула Вера.
Они завернули в пролесок и проехали всего несколько метров, прежде чем перед ними вырос тот дуб. Он был такой ветвистый и курчавый, что сразу выделялся на фоне пихт и сосен, окружавших его. Вера мгновенно спешилась и, забыв про Ларионова, помчалась к столпу. Она распростерла руки и побежала вокруг него, подняв голову. Ветви кружились над ней, и солнце мелькало бликами на ее счастливом лице, а она смеялась и кружилась, не стесняясь своей радости.
– Как хорошо! – кричала она. – Как же хорошо, Григорий Александрович!
Ларионов спрыгнул с лошади и смотрел на нее, замирая от восторга и желания. Ее энергия, радость, безотчетность, азартность и любовь к жизни кружили ему голову. Он знал, что никогда ни к одной женщине он не питал таких сильных и всеохватывающих чувств. Он знал, что так же он чувствовал и тогда, когда судьба их свела в Москве. Только теперь она была от него далека. Ее близость была иллюзией. Он знал, что не должен лгать себе, мечтать о несбыточном. Но ему этого очень теперь хотелось. Он был готов на самообман, лишь бы эти мгновения были продлены. И он отдавался этому самообману. Он был готов на все ради этой радости. Но сейчас он сознавал еще одно: он хотел ее счастья не меньше, а больше собственного.
Ее безудержная, не прикрытая ничем вольность, с которой она, не обращая на него внимания, наслаждалась свободой, приносила ему не меньшую радость, чем его грезы о ней и удовольствие от близости к ней. Больше всего на свете он сейчас хотел знать, что она испытывает ежечасно эту радость и счастье. Теперь это было бы высшей наградой для него за все его муки и непростительные решения. И это знание наполняло его уверенностью в справедливости его положения и давало ему умиротворение, которое он недавно не мог и предполагать. Странное это было открытие: отказавшись от всего, что ему когда-то казалось важным, он получал самое драгоценное – радость.
