– Так что же ты тогда сопишь, дурочка? – засмеялся он с добротой в голосе. Ларионов потряс ее шутливо, как это делают с детьми. – Выходит, ты плачешь от гордости за своего майора?
Вера пыталась улыбнуться ему в тон, но ее губы тряслись от непрерывно накатывающих слез. Она еще сильнее плакала именно оттого, что не могла так многого высказать. Ее словно лишало слов честолюбие, останавливая порыв выразить нежность и привязанность. Только бормотания слов благодарности прорывались сквозь усталую броню. И это бессилие чувств перед собственными волей и честолюбием было причиной ее бесконечных слез. И чем больше Ларионов проявлял непосредственности и ласки, стремясь отвлечь ее от дурных мыслей, тем больше она плакала от душившего ее несогласия с невозможностью признаться в главном.
Ларионов, смеясь, прижал ее на мгновение к груди, как это делают взрослые мужчины с обласканными и избалованными дочерьми, и затем пригвоздил Веру к дивану.
– Ну что ты, Верочка, где твое мужество? Куда девался дух борца? – улыбнулся он, наливая уже в рюмку коньяка. – Вот наше лекарство, я знаю, оно всегда нам помогает. Это порой мое единственное спасение.
Вера выпила, держа рюмку трясущимися руками и всхлипывая. Ей был неведом секрет коньяка, но она почувствовала, как слезы стали утихать. Ларионов неожиданно опустился перед ней на колено и взял ее за руки.
– Вера, послушай меня, – сказал он спокойно, и глаза его светились уверенностью и покоем. – В жизни каждого человека наступает момент столкновения с самим собой. Внутри происходит разговор с кем-то неведомым, но сильным. Я чувствую потребность сделать то, что решил, и искренне верю в правильность этого решения. То есть не только честь мундира велит мне так поступать, но и здравый смысл. Ты слушаешь меня, деточка, или я плохо выучил урок?
Вера слабо улыбнулась. Ей внезапно захотелось свернуться калачиком в его объятиях и поспать так подольше, чтобы никто им не мешал. Вере так хотелось счастья. Две горячие слезы снова прорвались из ее глаз. Томление о счастье все больше захватывало, и невозможность его была как удушение, как неизбежность, с которой живой человек не в силах смириться.
Ларионов вытер ей слезы. Его лицо было так близко сейчас. Она видела каждую черточку рубцов на нем, и ей невольно хотелось огладить его темные волосы. Ларионов поймал ее внимательный взгляд и вдруг резко поднялся. Он отошел к окну и долго смотрел на улицу, стараясь унять внезапно нахлынувшую горечь. Мысль об увечье была порой невыносима.
– Верочка, – произнес он затем спокойно, уже утихомирив боль, – мне крайне важна твоя поддержка. Я чувствую, что у нас может что-то получиться, но мне нужна вера. А моя вера – это ты.
Вера приоткрыла рот, чтобы что-то ответить, но он ее перебил:
– Нет, Вера, так и есть. Ты была послана мне, чтобы я нашел свой путь.
– На беду, сказали вы однажды, – не выдержала она.
Ларионов скрестил руки на груди.
– Я много переосмыслил с тех пор, Верочка, – говорил он ровно. – Я в какой-то момент перестал слушать свой разум и просто стал слушать сердце. И тогда пришел к тому, что ты всегда во всем была права и встретилась мне на радость. Я так почувствовал. Во всех бедах повинен лишь я.
Вера с горечью запрокинула остаток коньяка в рюмке, с ужасом понимая, что делала что-то не так, и понимая, что с ним теперь творилось.
– Какая же от меня вам радость? Что ж тогда беда? – усмехнулась она.
Ларионов заулыбался с нежностью, понимая, что Вера была все еще слишком юна.
– Верочка, – тихо сказал Ларионов, – самое худшее из страданий – бессмысленность и праздность существования. Благодаря тебе я обрел смысл. А тяготы моей личной судьбы – лишь моя забота. Так даже лучше.
Он вдруг вынул папиросу, постучал ею о табакерку и закурил. Вера видела, что его глаза мерцали от слез, которые он хотел скрыть.
– Лучше? – прошептала Вера.
– Конечно, – усмехнулся Ларионов и бросил спичку в серебряную пепельницу на столе. – Ежели бы я не знал личных страданий, разве смог бы я увидеть их в других? И все они в конечном счете происходят от моих прошлых малодушия, глупости, эгоизма и гордыни. Все эти качества – зло. Разве через них можно было прийти к счастью?
– А к счастью вообще можно прийти? – устало прошептала Вера.
Ларионов сделал несколько неторопливых затяжек.
– Знаешь, что я думаю? Я вижу, как пройдет еще немного времени – и ты будешь свободна. Я знаю, и всегда знал, что ты обладаешь жизненной силой, которая принесет тебе удачу, Вера.
– А вы? – затаила дыхание Вера.
– Я? – Ларионов смотрел в никуда, обдумывая, что ей ответить. – Я – военный человек, Верочка. Я должен быть там, куда меня направят.
Губы Веры снова задрожали. Ларионов заметил, как она изменилась, и поспешно сел возле нее на диван.
– Верочка, но пока ты здесь, я буду рядом, – сказал он вкрадчиво. – Я не покину этот лагерь до тебя.
Вера перевела на него взгляд.
– А разве это зависит от вас? Вас могут перевести в любой момент.
Ларионов смотрел на нее долго в задумчивости, пытаясь что-то разглядеть в ее лице, но потом улыбнулся.
