Ларионов не стремился обелить себя, но его снедали сомнения, сопряженные с его прошлым. Иногда он вспоминал странные моменты, которые никак не напоминали ему о жизни в деревне с родителями, как прогулка на лодке, о которой он некогда поведал Вере на даче. Ларионов решил навестить свою деревню, где не был с четырнадцати лет, по пути в Москву. Там должны были остаться какие-то люди, которые бы знали и помнили его родителей и его рождение.
Ларионов знал, что это стремление заглянуть в прошлое было теперь неслучайно. Вся его жизнь основывалась на вытеснении каких-то воспоминаний и переживаний. Встреча с Верой в лагпункте и то, как развивались события последних месяцев, сорвали с него старую кожу. Драма, разыгравшаяся между ним и Верой, уничтожила все его системы защиты и заставила его отвечать на многие болезненные вопросы: кем он был, как и зачем он жил. Эти вопросы мучили его всю жизнь, и в итоге их с Верой противостояния Ларионов начал на эти вопросы отвечать. Ответы поначалу приносили боль. Но по мере того как вырисовывались смыслы, Ларионов постепенно начал различать и контуры пути. Они все были заключены в замкнутое пространство лагпункта. Им некуда было скрыться друг от друга и от себя, именно поэтому его возрождение стало возможным.
Окажись они в обычных условиях, Вера могла бы уехать, исчезнуть из поля его зрения, он мог закрыться и никогда не найти сил столкнуться с болью. Каким бы странным это ни казалось, но лагпункт был своего рода общиной, в которой люди должны были найти способ жить и проживать боль – бежать было некуда.
Эти две важные задачи были перед Ларионовым, и он неустанно обдумывал все в деталях. Он рассказал Вере о своих сомнениях в собственном прошлом, и Вера считала правильным отправиться в родную деревню и найти тех, кто мог его знать. Ларионов ощущал в последнее время небывалое воодушевление. Как только процесс сбрасывания старой кожи закончился, он почувствовал облегчение. Неудачи с Верой по-прежнему терзали его, но он смирился с тем, что Вера не могла принадлежать ему, и именно поэтому, как только наступила ясность, пусть и болезненная, ему стало легче. Он принял решение – оберегать Веру и сделать все возможное для улучшения условий в лагере. И сам факт принятия этого решения освободил его от многих страданий, порождаемых прежде колебаниями и самообманом.
Вера не понимала его настроения, но чувствовала, что в Ларионове появилось какое-то равновесие, которого недавно еще не было. Его перестали изматывать сомнения – вот в чем было дело. Вера заметно сблизилась с Ларионовым, так как процесс сбрасывания старой кожи происходил не только с ним, но и с ней. Ее метания между прошлым и настоящим, между обидой и прощением, между тем, что она хотела чувствовать, и тем, что чувствовала на самом деле, тоже незримо меняли ее.
Горе, отчуждение и презрение ко всему, что было причиной несчастья ее и ее семьи, каким-то странным образом все больше уступали место состраданию в ее душе, а сострадание было путем к воскресению. Думая беспрестанно о Ларионове, Вера все еще не могла полностью отвязаться от обид, которые относила на его счет. Но в ней постоянно шла борьба. То, каким она узнала Ларионова за семь лагерных месяцев, казавшихся теперь вечностью, только усугубило ее предубеждение в исключительности его вины и собственной правоты. В ней сражались человеческое и женское.
Человеческое все сильнее тянулось к Ларионову, женское же никак не могло его простить. Вера чувствовала, что ее человеческое и женское не должны быть разделимы и что ее человеческое должно быть выше ее женского. Но она никак не могла найти точку примирения своих человеческого и женского. Точка равновесия казалась видимой и в то же время несбыточной. Вера старалась нащупать ее, определить ее словами, но что-то прерывалось в этом процессе каждый раз, когда она уже подходила к развязке.
Однако у Веры не было сомнений в том, что она хотела Ларионову счастья. Его поездка в Москву тревожила ее, несмотря на его уверенность и внешнюю беспечность. В ней боролись эгоизм, желание видеть его в целости и сохранности рядом и понимание необходимости для мужчины выполнить свой гражданский, человеческий долг. Вера понимала, что, откажись он от затеи ехать в Москву, она бы разочаровалась в нем, но Москва в ее восприятии теперь означала только угрозу. Там было средоточие опасностей. Благословив Ларионова на это предприятие, Вера сделала выбор в пользу человеческого. Но с тех пор, как Ларионов затеял это дело, в душе Веры поселился страх за его жизнь.
Вечером того же дня, когда Ларису отправили в Сухой овраг, в бараках шло обсуждение вопроса, поставленного Ларионовым перед Комитетом: ехать в Москву с предложениями по улучшению лагерей или оставить все на самотек. Мужчины и женщины, уголовники и политзаключенные, рабочие, крестьяне и старая аристократия должны были сообща решить судьбу свою и Ларионова.
