Он был твердо намерен обсудить с Берией необходимые корректировки в организации и управлении ИТЛ на местах. Почему Ларионов не хотел обращаться к начальнику ГУЛАГа, было очевидно. Плинер работал в паре с Ежовым. Ежов, как главный движок и одновременно энтузиаст «чисток», не мог одновременно выступать как критик своей же системы, а Плинер был лишь ежовским «Скуратовым».
С первых дней возвращения из больницы Ларионов много работал, составляя предложения по усовершенствованию системы. Работа эта доставляла ему огромное удовольствие, потому что, как никогда прежде, Ларионов не просто стремился разобраться в лагерной системе и ее экономике, а был движим служением людям, хоть и боялся порой признать это, и находил в этом служении необъяснимые радость и энергию.
Он планомерно беседовал с работниками лесобазы, лесниками, зэками, но делал это осторожно, чтобы не напугать людей, использовал свое обаяние и способность вести с людьми неформальные беседы. То он ездил на делянку и там говорил с бригадирами, оставаясь на обед и разделяя с ними пайку; то вызывал Федосью и изучал общепит, то выяснял состояние обеспечения постельными принадлежностями с инвентарщиками, то погружался в бухгалтерию. Он и раньше знал о положении дел в лагере, но теперь эти знания систематизировал. Затем он составлял перечень проблем, рассматривал их причины и следствия и формулировал предложения по решению вопросов, обязательно вписывая сноски и комментарии, поясняя свою логику.
Основной целью Ларионова было проведение независимого просчета рентабельности его лагпункта. Он понимал, что в расчетах этих могли быть погрешности, но, зная себестоимость трудозатрат, примерные закупочные цены и производительность лесоповала, он мог обозначить картину крупными мазками. Этим он занимался всю весну в свободное от лагерных рутин и цейтнотов время.
К лету Ларионов пришел к выводу – лесопромысловые лагеря были убыточными предприятиями. Государство платило дорогую цену за изоляцию узников. Он с юридической точки зрения не мог согласиться с обвинениями некоторых заключенных, что труд в лагерях был рабским. Рабским он был с точки зрения принудительности. А на практике становился таковым для тех, кто не мог получать материальные поощрения в силу невозможности выполнять и перевыполнять нормы. И тут перед Ларионовым возникал следующий вопрос: почему работа не была организована добровольно? Ведь страна тратила немалые средства на поддержание лагерей. А народ в лагеря все прибывал…
Если предположить, что даже деньгами невозможно было мотивировать людей ехать в суровые условия и производить добровольно все те же действия по валке леса, добыче угля и золота, прокладке дорог и каналов, подобные расходы могли показаться обоснованными и неизбежными. Но Ларионова не отпускала мысль, что по меньшей мере треть лагерников была политзаключенными. Кроме того, Ларионов, как руководитель зоны, знал, что как минимум половина его уголовников сидела за «палку колбасы». В быту Постановление ЦИК, по которому сажали за «палку колбасы», назывался «законом о трех колосках» [5]. Давали от десяти лет и реже – от пяти. Поэтому нередко сами зэки называли закон «законом о десяти колосках». Постановление не исключало применение ВМН – расстрела [6].
Из всех уголовников Ларионова не больше четверти сидело за серьезные преступления – бандитизм, грабежи и рецидивы. Именно они создавали и костяк «блатарей», и основной источник криминальных инцидентов на зоне. Он точно знал, что данный контингент вернется к криминальным делам после отсидки. Однако прочие уголовники зачастую были далеки от блатного мира и, скорее, приобщались к нему именно на зоне или в тюрьмах. Конокрады, бомжи, нарушители паспортного режима, расхитители бутылок масла или зерна и прочие некогда «социально близкие», а ныне «социально вредные» элементы во многом, по его мнению, шли на эти незначительные, хотя порой системные, нарушения закона именно по причине социальных и гуманитарных катастроф: Первой мировой войны, перешедшей в революцию и Гражданскую войну на фоне раскулачивания и ограбления села, приведших к голоду [7]. Следовательно, бо́льшая часть его подопечных, в его понимании, была избыточно репрессирована пенитенциарной системой.
