Вера вздохнула, не замечая его озорства.
– Сказала, что пахану сдам, если она хоть словом обмолвится.
Ларионов затрясся от смеха.
– Что вы себе позволяете? – оскорбилась Вера.
– Я всегда знал, что твои манеры ничего не стоят по сравнению с твоим характером, – произнес он с нескрываемым восхищением.
Вера хотела вспылить, но заметила гордость за нее в его голосе и блеск в его темных глазах, который она так любила и боялась.
– Довольно, – усмехнулась она.
Ларионов смотрел на нее сверху вниз, и Вера заметила смущение в его взгляде. Вера и сама вдруг смутилась. Она оправилась: словно обретая самообладание, она обретала и привычную между ними дистанцию.
Вера ушла в барак. Завтра он уезжал в Москву, возможно, навсегда. Все это оказалось так страшно и неизбежно, что она была готова кричать. Ей хотелось разнести весь лагпункт и уничтожить Грязлова. Ничего она так не жаждала теперь, как его уничтожения. Она не знала, что в ней может быть столько ярости. Вера чувствовала, что ей необходимо поговорить с Инессой Павловной, чтобы найти утешение – вернуть хоть какой-то здравый смысл.
К вечеру ярость Веры к Рябовой остыла. Она понимала, что Рябова была запугана Грязловым и сама страдала от стукачества. Вера вспомнила историю с Анисьей. И снова детали тех дней стали всплывать в ее памяти. Паздеев видел следы красной помады на стакане в каморке Грязлова. Вряд ли их могла там оставить другая женщина. Но что Анисью могло связывать с Грязловым? Она презирала его, как и все зэки в лагере. Лишь отчаяние могло толкнуть ее на это опасное свидание. И оно могло быть связано только с потерей Ларионова. Грязлов мог ей что-то посулить…
Вера вздрогнула. От Грязлова веяло смертью. Никого в этом мире сама Вера так не боялась и не презирала, как его. Нет, во всем этом повинен лишь один человек, и снова он оказался причастен к их страданиям. Это был он – Грязлов.
Инесса Павловна опечалилась. Она сознавала всю опасность путешествия Ларионова, как понимала и страхи Веры. Но она также была уверена в том, что Вера должна запастись терпением и слушать приказы Ларионова. Теперь любые избыточные чувства и переживания могли погубить и Ларионова, и ее. Инесса Павловна заметила, как повзрослела Вера за эти месяцы в лагере, но она также видела, что Вера по-прежнему была слишком уязвима, когда речь шла о тех, кого она любила. А любила Вера и Ларионова, и подруг, и маленького Гришу. Она любила многих и поэтому была так ранима.
Когда стемнело, женщины пошли в барак. Федосья, переваливаясь, догнала Веру.
– Попрощаешься хоть? – спросила она, запыхавшись.
– Нет, – ответила Вера.
Федосья помотала головой.
– Чего же?
– Так лучше, – сказала Вера и исчезла в бараке.
– Гордячка, – буркнула ей вдогонку Федосья.
Вера проснулась около пяти часов утра. Она сидела на вагонке и смотрела в одну точку. «Неужели все так закончится? Мы больше можем никогда не увидеться». Внезапно в ее душе поднялась волна нежности к Ларионову. Он был невозможно близок ей. Он был родной человек с того момента, как она повстречала его. Ничего не изменилось! Из глаз Веры тихо потекли слезы. Но она не могла сказать точно, были ли это слезы горечи или счастья от внезапного осознания того, как дорог ей был Ларионов.
Она так долго металась и мучилась от обиды, не дававшей ей чувствовать радость. Зона словно душила ее – бесконечные дни и ночи, проведенные в стенах барака, за проволокой зоны, среди этой жалкой однообразной обстановки, этих убогих вещей, несчастных и больных людей, смерти, холода и голода, слились в один ряд. Вера не могла сосредоточенно думать о действительно важном. Каждый раз, когда она пыталась остаться наедине с собой, обдумывая системообразующие для нее вещи, что-то прерывало этот процесс. Вокруг всегда было столько людей, и все они были беспрестанно озабочены выживанием. Им было некогда и невозможно жить. Быт лагпункта преобладал над всеми остальными занятиями, не давал ей и другим людям думать об основах.
«Только бы он был жив, – вертелась в голове одна мысль. – Только бы уцелел». Вера вдруг почувствовала, что это стремительное чувство, прорвавшееся сквозь слои усталости, защиты и горечи, как маленькое облачко, вышло из ее груди и полетело через зарешеченное окошко к нему. Вера забралась на табурет и толкнула ветхую створку. Прохладный воздух ворвался в барак. Он так ароматно пах нарастающим летом. Вера услышала щебетание птиц. Как странно! Она не слышала все это время звуков природы. Холодная весна пролетела. Она лишь теперь уловила пение птиц. Они пели именно так, как поют только утром: начиная робко переговариваться друг с другом и постепенно вовлекая других птиц в разговор.
Ночи в этом лесостепном краю даже летом были холодны, а дни жарки. Вера никогда не замечала, как ароматен здешний воздух. Ей стало казаться со временем, что есть только запах зоны – ее вонючего, много раз перекаленного масла, которым пахли одежда и волосы после столовой; дешевой махорки, которая, смешавшись с маслом, отдавала гнилью; псины, которой пахли и постель, и вещи, и тела людей.
