Ларионов удивленно посмотрел на Дуняшу.
– Это что же твоя мамка такое говорит товарищу майору?
Люба покраснела и прыснула.
– Да ладно вам! Ох же наглая девка растет: ей только подавай!
– А что, скажи, я не женщина? Капризных любят сильнее. – Ларионов ущипнул Дуняшу за щеку и направился к выходу.
Люба смотрела через стекло на Ларионова и дочку, к ней подсел Антон Степанович, а через плечо Любы выглянул в окно и Лукич.
– Хороший мужик, – промолвила с теплотой Люба. – Грустный только какой-то.
– Эхе-хе! – Лукич бросил свои вещи на вагонку. – Кто добро творит, того Бог благословит.
– Ваша правда, Лукич, – долго кивала Люба.
На перроне торговали всякой всячиной. Ларионов с Дуняшей накупили всех сладостей, которые только продавались. Ларионов не знал, но на этой станции останавливались составы, шедшие в Сибирь и перевозившие заключенных. Поэтому в дни остановки таких эшелонов тут собиралось много местных торговцев. Ларионов заметил на той стороне путей оживление, которого не было по эту сторону, где стоял их поезд на Москву и, взяв на руки Дуняшу, перешел на платформу напротив. Продавали тут всевозможную еду, среди которой Ларионов с удивлением увидел вареную картошку, сырой лук, хлеб, вареные яйца. У платформы стояли ведра с водой и кружками.
– Скоро придет уже! – кричали бабы.
– А что, поезд ожидается? – спросил Ларионов.
– Московский, – бросил мужик с ведром.
Солнце припекало, и Ларионов расстегнул гимнастерку.
– Попроси папку купить халву! – заискивающе улыбалась полная женщина, выглядывая из-под руки на Ларионова.
– Хочу халву, – приказала Дуняша.
– Слушаюсь, – засмеялся Ларионов.
В руках его и так уже было много гостинцев. Он достал деньги и расплатился.
– Хочу в нужник, – заныла Дуняша.
– Вот тебе раз, – выдохнул Ларионов. – Ну, пойдем искать.
Женщина послала их за пределы станции, где они вскоре нашли покосившиеся небольшие дощатые будки с отвисшими дверками. Сортиры запирались на бечевки, которые наматывались на скрюченные гвозди.
– Беги давай скорее. Я подожду. А то мамка с папкой уедут без нас.
Дуняша сняла фуражку и побежала по намеченному делу, а Ларионов закурил. Он услышал бряцание колес подошедшего состава и громкий тревожный гудок паровоза. Тормоза нетерпеливо шипели. Дуняша все не шла. Ларионов щелкнул по двери.
– Ты что так долго? – поторопил он.
– Я по-большому-у, – недовольно и напряженно ответила Дуняша. – Ты не уйдешь?
Ларионов усмехнулся.
– Куда я теперь уйду.
Он курил и слышал, как стали лязгать двери на шарнирах. «Товарный, что ли?» – подумал Ларионов. Спустя несколько минут Дуняша вышла из сортира, оправляя юбки.
– Вот устала! – выдохнула радостно она. – Дай фуражку.
Ларионов сурово посмотрел на Дуняшу, поднял ее на руки и поспешно зашагал в сторону станции.
– Позже. Нам надо спешить. Руки бы еще помыть…
Когда они вошли на станцию, Ларионов увидел странную картину. Состав с «телячьими» вагонами стоял у перрона, окна вагонов были обмотаны колючей проволокой. Из вагонов под конвоем выпрыгивали, сползали и вываливались люди. Некоторые вагоны были еще закрыты. Перрон оцепили, и Ларионов смог протиснуться только благодаря своей форменной одежде.
Этапные бежали к ведрам с водой, и женщины только успевали зачерпывать. Все вокруг вопили, суетились и куда-то устремлялись. Ларионов застыл, не в силах сдвинуться с места. В одной руке он держал Дуняшу, в другой зажимал свертки со сладостями, на запястье висела связка с бубликами.
– Товарищ майор, шли бы вы на свой поезд, – вдруг сказал один из конвоиров. – Негоже вам тут с ребенком.
Ларионов не сразу понял, что это обращение предназначалось ему. Он посмотрел сквозь конвоира и двинулся не в сторону своего поезда, а, напротив, в сторону столпотворения. Царила страшная колготня.
Женщина в ситцевом платье выменивала заколку для волос на вареные яйца; тут же мужчина полоскал грязные пеленки в корыте, а его теснили люди, тоже желающие прополоскать свои личные вещи, испачканные в пути; измученный худосочный старик в пенсне с трясущимися головой и руками отдавал последние гроши за несколько картофелин, а охранник кричал, поторапливая его и покалывая слегка штыком. Молодая женщина в слезах и мольбах бросилась к одному из конвоиров, упрашивая подождать.
– Моему малышу две недели! – молила она. – Мне надо набрать куда-то воды. У меня пропадет молоко!
– Не положено, – бесстрастно повторял конвоир, отталкивая ее прикладом.
– Умоляю! Умоляю! – Женщина срывала связки.
Ларионов почувствовал, что его стало что-то душить. Он подошел к конвоиру, отпустил Дуняшу и схватил солдата за грудки.
– Ты что, сволочь, – закричал Ларионов, багровея от гнева, – не сосал, сука, материнское молоко?! Отставить и дать женщине набрать воды!
Конвоир вздрогнул, словно очнулся от гипноза.
– Есть дать набрать воды, – вымолвил он. – Приказ был такой. Я что, виноват?
Ларионов повернулся к женщине. Та не могла пошевелиться от изумления.
– Есть во что набрать? – спросил он хрипло.
– Дядя Гриша, миленький, пошли. Ну пошли же, – заныла вдруг Дуняша.
– Погоди! – рявкнул Ларионов. – Оглохла, что ли?!
