Следующим утром Ларионов снова проснулся поздно. Он был молчалив, но на лице его не было следов вчерашнего беспокойства, только под глазами залегли тени и была заметна одутловатость. Он пил много воды и не мог есть.
– Дядя Гриша, сыграй на гитаре, – попросила Дуняша с игривой мольбой в голосе.
Она уже поняла, как можно было быстро получить от Ларионова то, что ей было нужно, и умело пользовалась выученными уловками.
– Отстань от дяди Гриши, – одергивала ее Люба, зная о тяжелом похмелье мужчины.
– Пойдем-ка лучше погуляем по поезду, – предложил ей Ларионов заговорщическим тоном.
– Ура! – запрыгала Дуняша.
– Только мать спроси, – улыбнулся он и натянул гимнастерку.
– Ступай, ступай, – одобрила Люба, закалывая тяжелую косу вокруг головы шпильками, зажатыми между зубами. – Только батьке скажи, как увидишь, чтобы много не пил и не засиживался. Лишь бы мотыляться где ни попадя…
Они шли по проходу: Дуняша держала его за обе руки и изображала коняшку, а Ларионов объяснял ей, как лошадью управляют. Дуняше нравилось, что Ларионов так много знал и готов был терпеливо делиться опытом. Ее мамка с папкой, как она их называла, никогда не разговаривали с ней как со взрослой. А Ларионов, наоборот, не ругал ее и не поучал, а только отвечал на ее бесконечные вопросы.
Дуняше шел шестой год, и она пребывала в том возрасте, когда дети чаще всего задают вопрос «Почему?». Ларионов редко общался с детьми, но находил это общение забавным и совершенно его не утомляющим. Ему не надо было напрягаться, разговаривая с ними, думать о том, как правильнее ответить, чтобы не попасть впросак. И эти естественность и прямота приводили его к расслаблению, которого ему так не хватало.
В одном из вагонов Дуняша увидела отца и поскакала к нему. Антон Степанович сидел в компании военных и что-то оживленно с ними обсуждал. На столике стояли бутылки, стаканы, на газете лежали хлеб и сырые овощи. В пустой открытой ножом консервной банке набрались уже окурки.
При виде Ларионова военные поднялись и поздоровались с Ларионовым. Среди них был майор, два капитана и старлей.
– Товарищ майор, – радостно поприветствовал Ларионова низенький майор. – Гречихин Валентин Павлович, капитан Панин Андрей Миронович, капитан Трофимов Петр Иванович и лейтенант Леша Колесников.
Ларионов радостно пожал им руки.
– Майор Ларионов Григорий Александрович.
– А я – свой, – засмеялся Антон Степанович.
– А я – Евдокия Антоновна Парамонова! – поспешила встрять Дуняша. – А мамка тебе приказала много не колдырить и не мотыляться.
Мужчины засмеялись. Ларионова пригласили присоединиться, и Дуняша сразу забралась к нему на колени. Она была уже совершенно уверена, что дядя Гриша был ее собственностью, и не собиралась его делить ни с кем другим.
– О чем толкуете, мужики? – спросил бодро Ларионов.
Майор Гречихин, неказистый, коренастый мужичок, на вид не более лет сорока, налил Ларионову водки и, задвинув на затылок фуражку, радостно покачал головой, прищуривая умные и кроткие темные глаза. Он немного картавил и от этого казался Ларионову трогательным и еще более добрым и безобидным. Особенно Ларионова забавляло, как он старался выговорить его имя, что было для него особенно сложно.
– Вот празднуем, Григорий Александрович, мой перевод на запад! – воскликнул он с неподдельной мальчишеской радостью. – А вы меня просто Валей зовите: чего притворяться важным?
Все захохотали, понимая, почему Гречихин хотел поскорее перейти на «ты». Ларионов тоже улыбнулся.
– А вы можете меня спокойно называть Гришей.
– Это не сильно поможет, – подтолкнул Гречихина капитан Панин.
– Вот заразы, сговорились! – с добротой в голосе засмеялся Гречихин. – Я уж лучше тогда буду звать тебя Ларионов. Фамилия уж больно красивая.
На какой-то момент их глаза встретились, и Ларионов вдруг окончательно понял, что Гречихин был очень добр и любезен.
– А где квартировался? – поинтересовался Ларионов, выпивая с новыми друзьями за встречу и желая поскорее загасить тяжкое похмелье.
– В Норильске, – ответил Гречихин, все еще не веря, что едет на запад. Он с удовольствием закусил кусочком муксуна, обмотанного перышком батуна.
– В Норлаге он служил, – сказал, не спеша пережевывая, Трофимов. – В Норлаге.
