Ларионов с грустью подумал, что никогда он уже не избавится от своего лагерного прошлого. Никогда он не сможет стереть из памяти страдания и несправедливость, которые он повсюду видел. Он также думал, как печально было встречать таких милых людей, как Гречихин, и узнавать, что они имели отношение к ИТЛ. Так и его принимали с радостью, а потом, узнавая, откуда он, считали отщепенцем. И, что было невыносимо, не кто-то считал его на самом деле отщепенцем, а он сам себя таковым считал. Этот вытесняемый и подавляемый стыд, казалось, замечали все. Он чувствовал себя вором, преступником, обладавшим властью не по праву. И всякий раз, когда что-то напоминало ему об этом, этот стыд вызывал в нем ярость и тоску одновременно – чувство, столь свойственное многим русским людям. Потому что он знал уже определенно, что был повинен в страданиях тысяч людей, но не мог предпринять ничего существенного для исправления ситуации. Это было проклятием для него, для его народа! И осознание этого бремени, принятого и одновременно не осмысленного полноценно бессилия порождало хроническую боль.
Ларионов вздрогнул, вырванный из сумрачных дум в действительность.
– Мы вот о чем говорили, Григорий Александрович, – поспешил перевести разговор на другую тему Антон Степанович. – Вы уж не обессудьте да рассудите нас.
Ларионов пожал плечами, не вполне еще вернувшись в обсуждение из состояния блуждающего ума.
– Просто, Гриша, – оживился Гречихин, – многие считают войну с Германией блефом немцев. А я не верю! Да, немца побили в мировой. А он опять попрет.
– А я думаю, не попрет! – вскипел Антон Степанович. – Француз убег, немец убег. Кто в Россию со штыком придет, от штыка и падет.
– Но одно не исключает другое! – настаивал Гречихин. – Конечно, если бы война была близка, Политбюро давно бы объявило о сроках мобилизации; велась бы подготовка. Но ведь и Великую войну думали избежать…
– Что вы хотите этим сказать? – К ним подвинулся пожилой мужчина в соломенной шляпе и парусиновых тунике и штанах. – Не хочу вас задеть, но разве не нелепо было бы предполагать, что Германия полезет на такого слона, как Советский Союз?
Гречихин стушевался, чувствуя неодобрение большинства. Ларионов решил прийти на помощь.
– Война всегда возможна. Думаю, если мы не проведем перевооружение армии, нам будет нелегко.
– Так-так, – заинтересовался Антон Степанович.
– Один мой подопечный вояка считает, что нам нечем воевать. Говорил, что все будет как в первую войну, когда значительно не хватало снарядов. Но даже если бы и было, я вижу проблему в том, что мы уделяем мало внимания тактическим операциям малых групп, строим стратегию в основном вокруг масштабных передвижений армий, не развиваем сложные оборонительные и отступательные стратегии…
– И это слова военного? – не стерпел Антон Степанович.
– Именно, – улыбнулся Ларионов. – Я и сам – бывший кавалерист, и у басмачей, поверьте, было чему поучиться в тактическом плане.
– У басмачей? – неодобрительно покачал головой мужчина в парусиновых штанах.
– Конечно, – объяснил Ларионов. – Армия сильна не только и зачастую не столько вооружением, сколько маневренностью, многоплановостью и вариантами стратегических и тактических действий, слаженных коммуникаций между частями и подразделениями…
– А авиация? – оживился Гречихин.
– Наш парк мне неизвестен. Но, как я понял, машин в воздухе будет много. Я также ожидаю, что у них будут союзники, но не уверен, будут ли они у нас. А если откроется второй фронт на востоке? В будущей войне авиация сыграет важную роль. И вообще это будет война машин..
– Так это чертовщина получается! – воскликнул Гречихин.
Ларионов налил всем водки.
– Все не так плохо, – сказал он со слабой улыбкой. – Я забыл сказать, что будет играть решающую роль.
Мужчины немного наклонились вперед, ожидая с интересом мнения Ларионова.
– И что же? – снова не выдержал Антон Степанович.
– Мы.
Возникло некоторое молчание. Ларионов взял стакан с водкой, выдохнул и выпил его разом.
– Эх, Григорий Александрович, голубчик! – Гречихин бросился обнимать Ларионова. – Дай я тебя расцелую! Как верно сказал, как правильно. Народ наш никто не мог сломить. Народ наш голыми руками не возьмешь! Давай за это и выпьем, дорогой мой товарищ майор.
Мужчины засмеялись и принялись энергично чокаться. На глазах у Гречихина были слезы. Ларионов с нежностью смотрел на Гречихина. Он не стал говорить ему, что, будь война, в ней много таких славных людей поляжет. Он давно размышлял о перевооружении армии и не раз беседовал об этом с одним полковником, отбывавшим срок за свои рационализаторские идеи в его лагпункте. Он также знал о судьбе Тухачевского и многих других опытных военачальников из бесед с Тумановым. Но даже Ларионов не мог помышлять о действительной близости большой войны.
